Чтение онлайн

26 февраля до 4 часов дня уличные беспорядки в столице не возобновлялись, но зато, в дополнение к выступлениям Думы и социалистического центра 25 февраля, Государь получил сведение, что вечером 25-го произошло бурное революционное заседание Петроградской городской Думы, на котором с речами определенно агитационно-антиправительственного характера выступали члены Государственной думы Шингарев, Керенский и другие. В заседаниях же социалистического революционного центра, при участии также членов Государственной думы Чхеидзе, Керенского, Скобелева и других, обсуждался вопрос «о наилучшем использовании в революционных целях возникших беспорядков и о дальнейшем планомерном руководительстве таковыми».

Между тем в это же время в Москве все было спокойно; спокойно было и во всех городах вообще всей России. Ясно было, что бунт в Петрограде имеет характер местный, искусственный и что до выступления на арену «революционного творчества» Государственной думы уличные беспорядки в Петрограде не могли представляться Государю, да и никому из стоявших вне Петрограда, волнением «народным», возмущением «всея земли», угрожавшим целости государства и боеспособности России продолжать тяжелую и страшную по последствиям внешнюю борьбу. Поэтому крайне удручающее впечатление произвела на Государя телеграмма Председателя Государственной думы Родзянко, посланная им утром 26 февраля и гласившая следующее:

«Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. Растет общественное недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на Венценосца».

Как чужд был дух всего этого обращения Родзянко его же словам, сказанным всего год тому назад после посещения Государем Императором Государственной думы: «Великое и необходимое благо для Русского Царства, непосредственное единение Царя с Его народом отныне закреплено еще могучее и сильнее, и радостная весть эта наполнит счастьем сердца всех русских людей во всех уголках земли русской». Здесь народу «всея земли» из стен Государственной думы прогремело одно из близких его сердцу и духу начал его великой идеи– привет непосредственному единению его, Помазанника Божья, с народом, и всем сердцам народ на фронте откликнулся на этот привет могучей вспышкой своего единения и самоотвержения в славные боевые дни апреля - июля 1916 года. Теперь же жалко трепетала «гражданская» идейка европейского единения «во имя спасения животишек», «народу нашему чуждая и воле его непригожая». Телеграмма Родзянко подтверждала только Царю мысль, что революционное движение идет не снизу, не из народа «всея земли», а сверху, из того страшного морального растления, в которое впали все круги петроградского правительственного, придворного, общественного и политического света. Испытание, ниспосланное России великой войной, оказалось прежде всего не по плечу ее руководящим сферам. Выявлялось то, чего так опасался Государь в период, предшествовавший объявлению войны, - интеллигентные слои не имели в мыслях и сердцах последствий ужасной европейской борьбы во всяком случае ее исхода и жили текущей минутой и текущими житейскими побуждениями. Теперь следовало ожидать, что некоторые члены Государственной думы, увлеченные ненавистью к существующему самодержавному режиму и к отдельным представителям правительства, используют уличные волнения в столице в целях оказать политическое давление на законную власть и вызвать ее на государственные уступки «фальсифицированному общественному мнению».

Вечером 26 февраля из совокупности донесений военных и правительственных агентов власти Государь увидел, что среди военных начальников Петрограда нет должного единения как между собою, так и с администрацией города, а агенты правительственной власти проявляют признаки полной гражданской слабости и стремление поддаваться влиянию общих политических тенденций думских революционных агентов. Государь в этот вечер долго беседовал с Михаилом Васильевичем Алексеевым, и с уверенностью можно заключить, что именно за эту ночь в Нем вполне определились те пути Его действий в последующие дни, которые исходили из духовных побуждений и принципов мировоззрения Царя, руководившего Им в течение всей Его жизни, и особенно в период со времени начала этой последней грозной и ужасной европейской войны. Прежде всего движимый чувством бесконечной любви к Своим подданным и помня благие результаты уже бывших примеров, Он надеялся, что личная его встреча с Родзянко и другими членами Государственной думы удержит их от опасного политического увлечения текущего момента и объединит как прежде для совместного изыскания выхода из наступившего тяжелого фазиса упадка духовных сил страны на приемлемых и понятных для народной идеологии началах. Поэтому он решил вернуться в Царское Село, о чем и сообщил Императрице, членам правительства и Председателю Государственной думы, который, по-видимому, заверил Царя, что выедет к Нему навстречу. Смотря на все развертывавшиеся события с точки зрения сохранения государственного единства России и возбуждения ее духовных сил для доведения войны до победоносного конца, Государь в предстоявших изысканиях выхода из создавшегося текущего момента предусматривал возможность изменения порядка образования исполнительного правительственного органа, что и высказывал как генералу Алексееву, так и генералу Иванову. Но понимая, что конституционные тенденции русского интеллигентного общества совершенно не разделяются историческим мировоззрением народа «всея земли», Он допускал найти почву для примирения двух сталкивающихся течений общественной и народной идей в сохранении инициативы государственного шага за Собой, как за Помазанником Божьим, стоящим в чувстве народной массы не только выше всякого Своего подданного, но и выше всякого земного закона, управляющего жизнью всего Государства. Государь мог смотреть на этот шаг не как на умаление Своей самодержавной власти, освященной Помазанничеством Божьим и врученной Его предкам народом «всея земли», а как на новый путь теснейшего единения с народом в тяжелую годину жизни, постигшую землю Его народа. И вылиться шаг этот мог не в форме западноевропейских хартий гражданских конституционных взаимных обязательств, а как следствие безграничной любви Помазанника Божия к своему народу, с одной стороны, и как сознательное нравственное обязательство избранников «всея земли» служить всемерно и всепокорно Самодержцу русской земли на благо и пользу народа «всея земли» - с другой. В Своем Помазанничестве от Бога Он так ясно чувствовал отчужденность идей народа от западноевропейских идей руководителей общественной мысли в Петрограде, что даже 2 марта, узнав о самочинном объявлении Председателя Совета Министров князя Львова, Он, страдая за последствия этого антинародного шага руководителей, и движимый чувством любви к Своему Отечеству, поспешил утвердить Своей властью это незаконное назначение, пытаясь удержать справедливый гнев народа, который неминуемо должен был разразиться над отпавшими от его мировоззрения узурпаторами власти. Но было уже поздно, народ простить не мог…

Руководясь указанной основной идеей изыскания путей для разрешения тяжелых событий момента, Государь естественно отказался от подавления петроградского движения силами извне, так как это должно было неизбежно привести к внутренней вооруженной борьбе, к возможности развития гражданской войны и как следствие этого к ослаблению боеспособности фронта. Мысль такого способа действий была противна всему Его пониманию Своего служения народу, а потому доводы окружающих о необходимости прибегнуть к вооруженной силе, о вызове для сего надежных частей с фронта не находили у Него отголоска, что и послужило причиной обвинения Его в нерешительности, в фатализме в поведении этих дней. Это не был фатализм; это была глубокая покорность перед Промыслом Божьим и безропотная вера в благость и мудрость Его в вопросе возникшей внутренней идейной борьбы. Его выбор генерала Иванова, человека мягкого и миролюбивого по натуре, в качестве Главнокомандующего Петроградским военным округом, подтверждает эту точку зрения Государя. В личных указаниях, данных в двух беседах с Ивановым, Царь ознакомил генерала со Своим желанием разрешить политические вопросы мирным путем и с необходимостью избежать «междоусобицы и кровопролития в тылу фронта». Беспокоясь лишь, в частности, за безопасность Своей Семьи, оказавшейся слишком близко к вооруженному мятежу в Петрограде, Государь разрешил двинуть часть предназначенных с северного фронта войск на Царское Село, куда указал прибыть и генералу Иванову. Трагизм начинавшейся агонии Императора Николая II заключался в том, что Он в эти тяжелые дни оставался непонятым лицами, Его окружавшими, как это было и во всей Его государственной жизни. Все требовали от Него теперь, руководясь идеями и образцовыми примерами западноевропейских народов, изменения существующего порядка организации исполнительной правительственной власти, в целях юридического ограничения Его самодержавной власти, а Он, побуждаемый высокой любовью, исходившей из Его Помазанничества, искал путей для удовлетворения предъявленных к Нему требований, в целях морального усиления своего слияния с народом «всея земли», в духе и форме исторических идей своего русского народа. Он действовал, как имущий власть от Бога; от Него же ждали поступков и решений только как от Царя - гражданского Правителя; или уступи, или карай силой, если можешь. Он же мог вести свой народ в исторической миссии Помазанничества от Бога только по путям заповедей Того, к Кому по смыслу идеи государственного единения стремится чутьем русский народ «всея земли» - к Христу.

За эти дни Своего пребывания в Могилеве, и особенно за день 27 февраля, Государь имел возможность почувствовать, что и в кругу Его высшего военного штаба существует тот же гражданский взгляд на Его самодержавие, как и в интеллигентных сферах Петрограда; и здесь от Него ждали или уступок конституционного характера, или решительных действий военной силой, опирающихся на верные части, находившиеся на фронте. В течение этого дня Государь получил телеграммы от Великого Князя Михаила Александровича, Председателя Совета Министров князя Голицына, Председателя Государственной думы Родзянко и группы выборных членов Государственного Совета. Все эти представления были, в сущности, одинаковыми по содержанию и характеру, и все они заканчивались указанием на необходимость создания нового кабинета министров на парламентских принципах, с установлением ответственности кабинета перед Государственной думой, иначе говоря - на необходимость дарования России конституции. Совершенно больной и утомленный за день генерал Алексеев хотел послать Государю телеграмму князя Голицына просто с офицером. «Но я сказал генералу Алексееву, - пишет в своих воспоминаниях бывший в то время генерал-квартирмейстером генерал Лукомский, - что положение слишком серьезно и надо ему идти самому; что, по моему мнению, мы здесь не отдаем себе достаточного отчета в том, что делается в Петрограде; что, по-видимому, единственный выход - это поступить так, как рекомендуют Родзянко, Великий Князь и князь Голицын; что он, генерал Алексеев, должен уговорить Государя…», и далее: «Я сказал, что если Государь не желает идти ни на какие уступки, то я понял бы, если б он решил немедленно ехать в особую армию (в которую входили все гвардейские части), на которую можно вполне положиться; но ехать в Царское Село - это может закончиться катастрофой».

«Ехать Государю в Царское Село опасно», - сказал генерал-квартирмейстер генералу Воейкову. Мог ли Государь перед опасностью, угрожавшей России, остановиться в Своем христианском служении русскому народу из-за опасности, которая могла угрожать Ему лично? В своем безграничном служении на благо и пользу «всея земли», связав теснейшим образом Свою судьбу с исходом ужасной мировой борьбы идей, мог ли Он думать о Себе, о сбережении Себя, Своей жизни, когда обстоятельства грозно выдвигали смертельную опасность для будущей судьбы России, врученной Его охране и ограждению Всевышним Творцом в путях Его Божественного Промысла? Высказанные генерал-квартирмейстером мысли не принадлежат вовсе только одному генералу Лукомскому; так же мыслили в то время все мы, те же мысли разделялись и всем высшим комадным составом армий, быть может за очень малым исключением тех единичных старших начальников, которые ушли в отставку тотчас по отречении Государя от престола и по переходе власти к Временному правительству; таких было едва ли более десятка человек. Все же остальные были, безусловно, солидарны с мнением генерала Лукомского и носили в себе ту же исключительно гражданскую точку зрения на своего «Помазанника Божия».

Совершенно логично и естественно, что при сложившейся обстановке и выяснившихся взаимоотношениях Царя с Его приближенными, Государь стремился вернуться назад в Царское Село. Все существо Его в этих ужасно и резко проявившихся условиях идейного и духовного одиночества жаждало поддержки, укрепления, которые Он мог найти только у Государыни, Его понимавшей, с Ним же вместе страдавшей за Россию и с Ним же готовой «отдать жизнь на благо и пользу» России. Он стремился туда, чтобы разрешить важнейший вопрос минуты, вопрос острой необходимости Своего теснейшего слияния с народом в исторических путях идеологического мировоззрения «всея земли», руководясь исключительным чувством любви, присущей высокому значению русского Монарха. Он стремился к очагу Своей духовной силы, чтобы в среде Своей исключительной по религиозности Семьи найти укрепление воли и духа и довести Свое христианское служение на благо вверенному Ему народу до конца.

Выступление Государственной думы на «революционном творчестве» началось не 27 февраля, как объявлялось Временным правительством в его декларации, и не вследствие получения указа о перерыве заседаний. Сформирование Временного Исполнительного Комитета было как бы официальным актом революционного выступления Думы, а указ являлся лишь официальным поводом, чтобы оправдать это выступление. В действительности же историческое исследование не может не учесть, что члены-руководители политическим настроением Думы стали на путь «революционного творчества» значительно раньше и практически проявили это уже 25 февраля в заседании городской думы и в том центральном социалистическом органе, из которого 27-го родился совет рабочих депутатов. Подготовительная же работа к такому выступлению на поприще «революционного творчества» началась еще раньше, и в 1915 году некоторые из членов Государственной думы (Шингарев, Демидов) приезжали на фронты зондировать в штабах почву, как отнесутся войска к подобным выступлениям. Таким образом, можно полагать, что события 27 февраля - 2 марта застали определенную группу членов Государственной думы не неподготовленной и не случайно «выбранной революцией», как выразился Милюков, а заранее уже преднаметившей как задачи своего «революционного творчества», так и примерный план его осуществления. Попытка достижения своих задач в начале 1916 года эволюционным порядком не увенчалась успехом, как вследствие естественного опасения конституционалистов Думы сотрудничества в своих задачах с социалистами, так главным образом по причине глубоко народного выступления Государя Императора в Государственной думе, увлекшего чистотой, искренностью и любовью, исходившими от Помазанника Божия, еще сохранявшие благоразумие и сердечность элементы Государственной думы. Поэтому теперь в стремлении «свергнуть старый режим» конституционалисты заблаговременно объединились с социалистами и, следуя за последними, вопреки своим желаниям, вынуждены были в течение одного дня 27 февраля скатиться с злонамеренного, но любезного им эволюционного пути на чуждый и тернистый для них путь революционный. Их интересам вовсе не отвечало стремление Государя действовать по побуждениям сердца в путях русской народной идеологии и, зная хорошо обаятельное влияние Помазанника Божия на массы, они прежде всего не желали допустить приезда Его в Царское Село и Его нового, непосредственного соприкосновения с народной массой в том образе, какой Он сохранял, хотя бы и через своих собратьев по Государственной думе. Так как в новом порыве слияния с народом они видели безусловное повторение крушения своих вожделений, и так как в деле понуждения Государя отказаться от Своего образа Помазанника во время нахождения Его в Ставке они потерпели полную неудачу, то теперь для «спасения своих животишек» им не оставалось ничего другого, как отказаться от своих эволюционных убеждений и, последовав за социалистами, стать на путь «революционного творчества» для утверждения конституционной России.

Вот что официально и совершилось в Государственной думе утром 27 февраля и что проявилось в создании к трем часам дня Временного Исполнительного Комитета «для установления в столице порядка и для сношений с учреждениями и лицами».

Но чистого, официального «революционного творчества» у конституционалистов Государственной думы хватило только на эту более чем скромную задачу. В дальнейшем на революционном поприще, как уже указывалось, они столкнулись с самостоятельным революционным творчеством социалистов и испугались; испугались их в свою очередь и умеренные социалисты, так как, вызвав «народную революцию», ни те ни другие не были в конце концов уверены, за кем пойдет сам народ– за «старым ли режимом», за конституционалистами, за социалистами или за теми, кто поведет народ по пути Лжи в бездну. Конституционалисты всех оттенков, как более умные и европейски образованные, сразу поняли опасность дальнейших чисто революционных путей и необходимость как можно скорее остановить революцию, но, будучи исторически и органически европейскими язычниками, они не в состоянии были отказаться от своих созданных людьми божков и вернуться к русской власти «от Бога», а потому и стали на ложные пути прекращения революции через обман и хитрость, как указывалось выше. Кроме того уже вечером 27-го, под неприятным впечатлением опасности снизу, в лагере так называемого думского прогрессивного блока, состоявшего из конституционалистов и умеренных республиканцев, проявился определенный партийный раскол, и каждая из партий стала отпираться от инициативы в избрании революционного пути. Вопрос этот до сих пор остается между ними объектом споров и нареканий, хотя все причастные партии могли бы, казалось, всецело утешиться, подобно Милюкову, и по европейской поговорке - «faire bonne mine au mauvais jeu» - подписаться под его выводом: «Мы не хотели этой революции. Мы особенно не хотели, чтобы она пришла во время войны…», но «каково бы ни было ее происхождение, мы ее приемлем, ибо с ней пришла развязка - ликвидация той старой России, против которой мы боролись всю жизнь, и которая привела Россию к катастрофе». Эти слова были сказаны в 1921 году; грустно и больно за этого сына старой России, той самой «старой России», которая по исторической правде создала величайшую мировую Российскую Державу:

«Иисус сказал им: если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха; но как вы говорите, что видите, то грех остается на вас».

По отъезде Государя в Ставку жизнь в Александровском дворце в этот день как бы замерла. Государыня Императрица не выходила из комнат Алексея Николаевича и Великих Княжен и сношения свои с внешним миром вела или через Великую Княжну Марию Николаевну, или через дежурного камер-лакея. Даже фрейлины старались Ее не беспокоить, а в исключительных случаях поджидали Ее в коридоре, когда Она переходила из комнаты Наследника в комнату Дочерей. Теперь после отъезда Мужа по выражению Ее лица стало заметно, что разлука с Мужем в настоящее время для Нее страшно тяжела; к мучениям за Россию, за Сына прибавилось еще беспокойство за Царя, и Она неоднократно осведомлялась, нет ли от Него каких-либо известий. Приближенные, получавшие сведения о ходе событий в столице в течение 23 февраля из различных источников, не решались что-либо Ей говорить, не желая усложнять и без того Ее тяжелого душевного состояния. Она провела весь вечер и всю ночь, не засыпая, у изголовья Сына, который большею частью был в забытьи, а приходя в сознание, тихо шептал одно слово: «Мама». Она наклонялась над ним и молча, нежно гладила Его голову. Ребенок, видимо, верил в целительное свойство Ее ласки и цеплялся за нее.