Чтение онлайн

Чрезвычайно интересную характеристику о Наследнике Цесаревиче дает Клавдия Михайловна Битнер, приходившая заниматься с Ним в Тобольске:

«Я любила больше всех Алексея Николаевича. Это был милый, хороший мальчик. Он был умненький, наблюдательный, восприимчивый, очень ласковый, веселый и жизнерадостный, несмотря на свое частое тяжелое болезненное состояние. Он был способный от природы, но был немножко с ленцой. Если Он хотел выучить что-либо, Он говорил: «Погодите, я выучу». И если действительно выучивал, то это уже у Него оставалось и сидело крепко.

Он привык быть дисциплинированным, но не любил былого придворного этикета. Он не переносил лжи и не потерпел бы ее около Себя, если бы взял власть когда-либо.

В нем были совмещены черты и Отца и Матери. От Отца Он унаследовал Его простоту. Совсем не было в Нем никакого самодовольства, надменности, заносчивости. Он был прост. Но Он имел большую волю и никогда бы не подчинился постороннему влиянию. Вот Государь, если бы Он взял опять власть, я уверена, забыл бы и простил поступки тех солдат, которые Ему были известны в этом отношении. Алексей Николаевич, если бы получил власть, этого бы никогда им не забыл и не простил, и сделал бы соответствующие выводы.

Он уже многое понимал, и понимал людей. Но Он был замкнут и выдержан. Он был страшно терпелив, очень аккуратен, дисциплинирован и требователен к Себе и другим. Он был добр, как и Отец, в смысле отсутствия у Него возможности в сердце причинить напрасно зло. В то же время Он был бережлив. Как-то однажды, когда Он был болен, Ему подали кушанье общее со всей Семьей, которого Он не стал есть потому, что не любил этого блюда. Я возмутилась - как это не могут приготовить ребенку отдельного кушанья, когда Он болен. Я что-то такое сказала. Он мне ответил: «Ну вот еще. Из-за Меня одного не надо тратиться».

Я не знаю, думал ли Он о власти. У меня был с Ним разговор об этом. Я ему сказала: «А если Вы будете царствовать». Он мне ответил: «Нет, это кончено навсегда». Я ему сказала: «Ну, а если опять будет, если Вы будете царствовать». Он ответил мне: «Тогда надо устроить так, чтобы Я знал больше, что делается кругом». Я как-то Его спросила, что бы тогда Он сделал со мной. Он мне сказал, что Он построил бы большой госпиталь, назначил бы меня заведовать им, но Сам приезжал бы и «допрашивал» обо всем - все ли в порядке. Я уверена, что при Нем был бы порядок».

Таковы материалы, которые исследование могло собрать в период своих работ для установления действительной характеристики членов Царской Семьи за период Их состояния в заключении после отречения Государя от престола. Конечно, этими данными не исчерпывается полнота и детальность образов трагически погибших Августейших Мучеников, но они были достаточны следствию, чтобы согласиться с общим заключением об этой Семье, сделанным бывшим при Арестованных комендантом полковником Кобылинским в своем следственном показании:

«Про всю Августейшую Семью в целом я могу сказать, что все Они очень любили друг друга и жизнь в Своей Семье всех Их духовно так удовлетворяла, что Они иного общения не требовали и не искали. Такой удивительно дружной, любящей Семьи я никогда в жизни не встречал и, думаю, в своей жизни уже больше никогда не увижу».

24 июля по старому стилю, 6 августа по новому, в Царское Село приехал Председатель Совета Министров Керенский. Он вызвал к себе председателя местного совдепа, председателя военной секции Царскосельского гарнизона прапорщика Ефимова (офицер 2-го полка) и начальника Царскосельского гарнизона полковника Кобылинского. Керенский имел опять очень важный, «конспиративный» вид. Чувствовалось, что приехал он с какой-то важной целью и раньше, чем коснуться сути своего приезда, счел нужным обратиться к собранным лицам со следующим предупреждением:

«Прежде чем говорить Вам что-либо, беру с вас слово, что все сказанное далее останется секретом».

Присутствовавшие дали слово.

Тогда Керенский объявил, что по постановлению Совета Министров вся Царская Семья будет вывезена из Царского Села; что Правительство не считает это секретом от «демократических организаций и учреждений» и что с Царской Семьей поедет в качестве коменданта и начальника охраны полковник Кобылинский. О том, куда предполагается вывезти Семью, а равно и когда, Керенский ничего не сказал и вслед за указанным заявлением попросил Кобылинского выйти и заперся для ведения каких-то «своих разговоров» с председателем совдепа и с прапорщиком Ефимовым.

Приблизительно через час, переговорив с указанными представителями «демократических организаций», Керенский вышел. Встретивший его полковник Кобылинский просил его указать, когда и куда именно будет вывезена Семья, полагая, что необходимо заблаговременно предупредить Государя и Государыню, чтобы Они могли собраться и уложиться. Керенский, ничего опять не отвечая на вопрос о месте назначения Царской Семьи, сказал, что он сам предупредит Семью, и отправился во дворец.

В сущности, вопрос о том, какие в действительности причины понудили тогдашний состав Временного правительства принять решение о вывозе Царской Семьи в Тобольск, до сих пор следует считать открытым. Одно можно сказать с достаточной степенью убеждения, что меньше всего в этом решении могли играть роль причины, вытекавшие из интересов самой Семьи и их стремления гуманитарного характера, так как все последующее отношение Временного правительства к Семье, в период Ее содержания в Тобольске, служит лишь подтверждением для обратных выводов (лишение Семьи средств на содержание, оставление охраны без положенного содержания, обыски в Семье, вызванные приездом Маргариты Хитрово, недопущение баронессы Буксгевден к Царской Семье, отозвание Макарова, назначение Панкратова и Никольского и т.п.). Значительно позже, уже в Тобольске, Государыня рассказывала приближенным, что, по рассказу Керенского во время его посещения 24 июля, перевозка Царской Семьи из Царского Села в Тобольск была вызвана будто бы опасением Правительства за безопасность Ее в настоящем месте пребывания. Правительство, говорил Керенский, решило тогда взять более твердый курс в управлении страной. Но в то же время оно опасалось, что новый курс может повлечь за собою народные вспышки, с которыми ему, Правительству, придется бороться вооруженной силой. Опасаясь, что эта борьба «может ударить, так сказать, рикошетом» по Царской Семье, Правительство и решило выбрать для Нее иное, более спокойное место для жительства.

Однако даже на Государя и Государыню тогдашние объяснения Керенского произвели впечатление какой-то недоговоренности и неискренности. Керенский во время беседы был очень смущен, старался подчеркнуть свою личную почтительность и предупредительность, но так и не сказал тогда, куда же именно Правительство решило перевезти Семью, что заставило думать, что в то время он и сам еще не знал, куда Правительству удастся переместить Арестованных. У Царя и Царицы сложилось мнение, что этот переезд диктовался не столько требованиями безопасности для Семьи, сколько необходимостью «ссылки» Ее по каким-то причинам, довлевшим, может быть, над волею и властью Правительства. Нельзя не отметить, что это мнение Государя и Государыни находит себе подтверждение и в том факте, что, когда еще в конце апреля доктор Боткин обращался к Керенскому с указанием, что ввиду состояния здоровья Детей, Царскую Семью следовало бы перевезти на юг, в Крым, Керенский признался ему, что это невозможно сделать «по независящим от Правительства причинам». Тем более теперь, в конце июля, Правительство было не свободно в своих решениях и желаниях.

Керенский еще несколько раз приезжал в Царское Село, но по-прежнему скрывал от всех причастных ко дворцу лиц, куда предполагается сослать Царскую Семью, и только после двух-трех настойчивых и убедительных приставаний полковника Кобылинского, указывавшего ему, что Семье необходимо это знать, дабы решить, какие вещи брать с собой, наконец, ответил: «Передайте, что надо побольше брать теплых вещей».

Из этих слов Царская Семья и должествовавшие сопровождать Ее придворные поняли, что ссылка предстоит в холодные края…

Приблизительно дня за два до отъезда Керенский вызвал полковника Кобылинского, уже принявшего на себя обязанности коменданта, и приказал ему составить охранный отряд, выделив для него по одной сборной роте от 1-го, 2-го и 4-го стрелковых полков и назначив офицеров в роты. По поводу этого формирования отряда полковник Кобылинский рассказывает следующие характерные подробности:

«Назначение нужно было понимать в то время в особом смысле. Конечно, «мы» назначать уже не могли, так как разложение армии зашло слишком далеко. Полковой командир не играл тогда никакой роли; его власть была в руках полковых комитетов. Боясь, что в офицерский состав попадет элемент недостойный, я просил Керенского разрешить мне самому выбрать на каждую роту по 5 офицеров, а уже два (это число офицеров полагалось на роту) пусть выбираются солдатами. Керенский с этим согласился. В тот же день вечером я позвал к себе полковых командиров и председателей полковых комитетов и сказал им: «Предстоит секретная и очень важная командировка; место и цель ее мне не известны. Пусть каждый полковой командир выберет роту в 48 рядов при 2 офицерах». При этом я передал составленный мною список офицеров, из числа коих надлежало сделать выбор. На эти слова командиры полков и председатели полковых комитетов 1-го и 4-го полков ответили: «Слушаю-с». Председатель же полкового комитета 2-го полка, конечно, солдат, сказал мне: «Мы уже выбрали. Я знаю, какая предстоит командировка».