Чтение онлайн

Смущенная, но искренняя девушка попыталась объясниться:

– Простите, мадам, но я не заметила ноги госпожи.

Пробежали смешки, похожие на легкое дуновенье весеннего ветра, но, как бы их ни пытались сдержать, от Шанталь они не ускользнули, а малейшее упоминание о ногах совершенно выводило ее из себя. Дрожа от злости, она крикнула:

– Скажите еще, что я поставила вам подножку!

– Ваша нога…

– Да вы просто нахалка!

История принимала нежелательный оборот. Эдуард, прекрасно видевший маневр мадам Грандель, хотел увести Дебору, но в сраженье вступил министр:

– Это переходит всякие границы! Немедленно извинитесь перед мадам Грандель!

– Извиниться?!

Привыкший к беспрекословному повиновению министр повторил по слогам:

– Нс-мед-лсн-но!

– Нет!

– Что?!!!

Мадам Нантье была совершенно убита. Она думала, что победа у нее в руках, и вдруг все рухнуло! Триумф превращался в полный провал по вине какого-то ничтожного созданья, осмелившего перечить Гектору Грандель! Шанталь встала и взяла мужа за руку.

– Друг мой, прошу вас, пойдемте отсюда!

Министр отвел руку супруги:

– Секундочку, дорогая! Мне хотелось бы узнать причины такой наглости!

Возмущение переполнило Дебору.

– Господь унижает нас, когда мы заблуждаемся, но приказывает нам быть неумолимыми в нашей вере, когда правда с нами! Госпожа специально вытянула ногу, чтобы я упала.

Такое обвинение произвело настоящую сенсацию. Цвет лица Гранделя изменился на ярко-пунцовый. Его жена издала стон раненой птицы и рухнула без чувств, на что никто не обратил внимания. Эдуард тряс руку хозяйки дома, умоляя ее не падать духом. Министр произнес:

– Вы осмелились…

Дебора отпустила столик на колесиках и от волнения и гнева неожиданно перешла на свой родной патуанский:

– Е piei, m'en foule! M'emmasguas toutеs! S'es pas que de messourguies! M'en vaou a moun oustaou! (И вообще мне наплевать! Вы все здесь мне надоели! Вы все здесь вруны! Я уезжаю домой!)

Вопреки ожиданиям, министр не кинулся врукопашную. Лицо его сначала расплылось в недоверии, а потом он почти дружески спросил:

– Вы не могли бы повторить еще раз то, что вы только что сказали, и так, как вы это сказали?

– Е piei, m'en foutе! M'emmasquas toutes! S'es pas que de messourguies! M'en vaou a moun oustaou!

На том же языке Гектор ответил:

– D'ente ses, moun pitchio? (Откуда вы родом?)

– Из Оспитале.

– Ma grand habito encaro Sind-Andre-de-Valborgno! (Моя бабушка до сих пор живет в Сант-Андре-де-Вальборн).

Ветер подул в другую сторону, и Генриетта Нантье снова обрела надежду. Шанталь Грандель, предчувствуя поражение, сделала попытку продолжить сраженье:

– Гектор…

– Довольно, Шанталь. Сядьте. Этот ребенок случайно вас задел.

– Но Гектор, вы же сами…

– Перестаньте, Шанталь, не то вы станете просто смешны!

Coumo vous appelas, moun pichio? (Дитя мое, как вас зовут?)

– Дебора Пьюсергуи.

Министр пришел в полное умиление.

– Y a pas gue per aqui, din noslos mountagnos, per porta do tans poulis prenou (Только у нас в горах дают такие красивые имена!)

Генриетта Нантье перевела дыханье. Положение было спасено. Господи! Как же умно было со стороны Деборы родиться там же, где и их гость!

– Debourah! Voules me douna uno bollo joyo? (Дебора, вы хотите сделать мне приятное?)

– Se pode. (Если я смогу)

– Coonnesses llou Siaoume de los Bataillos? (Знаете ли вы Псалом Сражения?)

– Segu! (Конечно!)

– Vous en pregue, cantas me lou (Тогда прошу вас, спойте его для меня!)

Девушка посмотрела на Генриетту, та кивком головы дала ей свое добро. И тогда по гостиной разлилась старинная песня. Она взлетала, падала, снова взлетала и парила над всеми этими людьми, которые, слушая ее, вдруг начинали осознавать свое ничтожество. Им становилось неуютно. Грандель подпевал Деборе, и их голоса сливались в один.

Вечер имел невероятный успех. Гектор Грандель, уходя, уверял Нантье, что пережил незабываемые мгновенья, и благодарил хозяев от всего сердца.

На следующее утро, за завтраком, Генриетта Нантье в присутствии всех домашних поздравила Дебору с успехом, который она имела во время вчерашнего приема.

– А теперь сходите к господину Жерому и скажите, что кофе подан.

Через несколько секунд Дебора вернулась в комнату. Она была очень бледна, на глазах у нее блестели слезы. Генриетта почувствовала недоброе.

– Мадам!

– Что? В чем дело? Почему Жером не спустился?

– Он не может…

– Почему?

– Потому что он мертв!

Известие заставило всех вскочить со своих мест. Гибель Жерома означала, что шкатулку с бриллиантами вскоре можно будет открыть. Жорж Нантье не мог поверить своему счастью… Он почти закричал:

– Откуда вы знаете, что он мертв?

– Он весь в крови!

Инера с матерью взвизгнули от ужаса, а Дебора тем временем практично добавила:

– Это немудрено. Ему вонзили нож прямо в сердце.

В службе Национальной Безопасности Анси Жозефа Плишанкура, старшего офицера, никто не любил. В то же время все – и главным образом начальство – высоко ценили его профессиональные качества. Но было в нем что-то отталкивающее. Этот человек, казалось, не был способен ни на какие чувства. Он ни с кем не общался и жил один в комнате, которую снимал у старой вдовы на улице Святой Светланы. Одевался он во все темное, носил черный галстук, отчего более походил на приказчика из похоронного бюро, нежели на полицейского. В общем, он ничем к себе не располагал, и в его присутствии допрашиваемые дрожали. Зато он умел находить такие улики, которые часто ускользали от других следователей. Он ненавидел как физическое, так и моральное насилие и действовал мягко, чем неоднократно добивался желаемых результатов. Слишком прямолинейный, он не питал ни малейших иллюзий по поводу отношения к себе своих коллег и совершенно не обладал чувством юмора. Ему казалось, что все над ним издеваются. Малейшую шутку в его присутствии он воспринимал как личное оскорбление, а простой отказ в какой-нибудь просьбе расценивал как намеренное, заранее спланированное унижение. Слишком правильный и слишком щепетильный.

Для Жозефа Плишанкура не было секретом, что коллеги подсовывают ему самые неприятные дела. Он безропотно, с улыбкой – меня, мол, не обманешь – на них соглашался. Подчиненные Жозефа каждое утро, поднимаясь с кровати, молили Господа уберечь их от разноса у шефа.

Плишанкур не успел войти в кабинет, когда дежурный доложил, что комиссар Мосне срочно его вызывает.

Шарль Мосне был полной противоположностью Жозефу. Он любил жизнь, шумные приемы, стремился быть своим в хорошем обществе, и потому в основном его деятельность была направлена на то, чтобы подняться как можно выше по общественной лестнице. Он понимал, что если сегодня его принимают там-то, завтра он может надеяться на то, что его примут и кое-где повыше. Это своего рода «восхождение» началось двадцать лет назад и продолжится до самой смерти. Амбиции обязывали его – даже если это не было ему свойственно – казаться всегда любезным, разговорчивым, услужливым. Он не изменял себе и в общении с подчиненными. Слова его, даже самые лестные, скрывали иногда безапелляционный приговор, и при этом его нельзя было обвинить в лицемерии. Вот почему комиссар Мосне не испытывал ни малейшей симпатии к Плишанкуру.