Чтение онлайн

Старуха выпустила струю дыма прямо мне в лицо.

– Какое простодушие, Эдвард! Какая бесхитростность! Не сомневаюсь даже, что в этом есть доля правды, ведь ты бы не смог так быстро все выдумать. Естественно, мне все известно про печенье, но им ты только прикрывал свои подлинные гадкие цели. Приготовил предлог на случай, если начнут расспрашивать. Мне совершенно очевидно, что истинный мотив твоего поведения кроется в другом. На будущее: такое поведение должно прекратиться, не то… – Тут она пригвоздила меня к месту каменным взором и выдала фразу, которая, как известно, вводит меня в ступор: – Не то я приму меры. А пока прямо сейчас, чтобы лишить тебя даже такого вымученного предлога, велю кухарке вплоть до особого распоряжения прекратить печь печенье. То, что уже готово, я отвезу в лечебницу. А то, что в коробке… – С этими словами она пересекла комнату, кликнула своих мерзких голубей, разломала «хрустики» чуть ли не в крошки и выкинула через окно столовой во двор.

Там немедленно образовалась славная потасовка, поскольку в дело вмешались также Этель с Трателем и разогнали голубей, а маленький бедняжка Так-Так, видимо, учуяв запах любимого лакомства, но не понимая, что оно может стать последним в его жизни, поспешил к полю битвы так скоро, как только позволяли его коротенькие ножки, – и так же скоро, как и голуби, был отброшен в сторону пресловутыми невоспитанными фокстерьерами. Я подхватил его на руки и прошептал в шелковое ушко:

– Ничего, Так-Так, не волнуйся. У меня там, наверху, припрятано еще два печенья, и одно из них ты получишь прямо сегодня, еще до четырех часов, ну а завтра… Завтра, наверное, кухарка получит новые указания.

Подумать только, интрижка с Мэри! Даже если я флиртовал с ней – очень вскользь и слегка! – какое до этого дело тете? Это ее «викторианство» просто невыносимо. Нет, так дальше продолжаться не может. Сейчас же перережу тормозной трос, а днем – гордиев узел. Или его не перерезают, а разрубают? Неважно. Посеяв «печенные зерна», тетя ускорила бурю, которую пожнет. Раз у меня остается лишь два хрустика, придется либо действовать, пока Так-Так не забыл своей роли, либо ждать, пока старуха не отдаст кухарке новый приказ. Если раньше у меня и были сомнения, то теперь они исчезли. Сегодня и только сегодня, пока заветные два хрустика не зачерствели – мне бы не хотелось награждать Так-Така за добрую службу черствым печеньем. И еще – пока тетка не узнала, что у меня все же сохранились два драгоценных предмета кондитерского искусства, и не выбросила их. А это непременно случится, когда по ее поручению мою комнату в очередной раз перевернут вверх дном.

Это было ужасно, просто ужасно. Нужно срочно все описать – каждый миг, каждую деталь в том порядке, в каком они пронеслись передо мной.

Ланч прошел в мрачной обстановке. Оба его участника – по разным причинам – пребывали несколько не в духе. Естественно, самообладание мне серьезно изменяло. Учитывая то, что должно было свершиться в ближайшие часы, следовало изгнать из себя все человечное, что еще оставалось. Но даже в этот последний страшный миг я колебался. Нет, у меня, как и прежде, не было сомнений: тетка заслуживает то, что вскоре получит, но неужели нельзя как-то иначе, как-то обойтись без этого? Неужели нельзя все-таки уговорить ее отпустить меня и дать жить своей жизнью? В конце концов, я ведь никогда не просил ее об этом прямо… И вот я уже почти приготовился дать ей последний шанс. Во время всех этих размышлений взгляд мой был сфокусирован на тарелке с едой, я поднял голову с намерением предоставить старухе последний шанс как раз в ту секунду, когда из комнаты выходила Мэри. И – словно по закону подлости – встретился глазами с ней, а не с теткой. Естественно, глупая девица не могла не зардеться. Похоже, самообладание изменяло и ей. Тетины оскорбления и инсинуации, высказанные за завтраком, в свою очередь, вновь хлынули в мою память, и мое лицо тоже залилось краской. Тетя многозначительно посмотрела сначала на меня, а потом вслед удаляющейся горничной. Этот взгляд серьезно укрепил мою волю.

В самом деле, а не опасно ли давать ей шанс? Предположим, начнется расследование – так разумно ли мне превращать наш последний разговор в страстную мольбу о свободе, об избавлении от ее бесконечных придирок, придирок, придирок, на каковые я был обречен долгие годы? Разумеется, никто не узнает, о чем мы говорили между собой наедине, но, если начать обсуждать такую тему, ее не закроешь в минуту, а женщину, способную, как мы знаем, на публичные речи, подобные тем, что она вела в присутствии Уильямса, ничуть не стеснит, к примеру, возвращение в столовую Мэри с пудингом. Любая обрывочная, случайная фраза, да вдобавок вырванная из контекста, может достигнуть ушей девушки, а после всего произошедшего я более не уверен, что могу на нее положиться. Говорят, каждый, кто замышляет подобное тому, что замыслил я, часто совершает один неверный шаг. Я чувствовал, что воззвать теперь к чувствам родственницы станет как раз таким шагом. Нет. Надо быть твердым, неумолимым, беспощадным.

И, обретя безжалостность, я обратил свои мысли к пудингу. Ложка, которой я ел его, погнулась в моей руке. Тетка молча выхватила ее и выпрямила.

– Пауэллы, мой дорогой Эдвард, обитают в Бринмауре с 1658 года. Этой ложке более ста лет. – Она вгляделась в клеймо на серебре. – Да, больше ста. В этих краях мы всегда высоко держали голову и славились выдержкой. Жаль, что один из нас в сердцах ломает старинные ложки только потому, что не может во всем настоять на своем. Жаль терять славные обычаи… Нет, благодарю, сыра я не хочу.

О, как это в духе тети – унизить саму же себя таким предположением. Как это в ее духе – воспользоваться любым пустейшим происшествием как предлогом для проповедей. И каких проповедей! О, это вечное воспевание добродетелей неизменности и постоянства при отсутствии малейших сдвигов!

А все-таки было во всех этих речах что-то хорошее, что-то бесхитростно милое. И теперь, когда тетя вступала в последние часы своей жизни, я не мог противиться сентиментальности, неумолимо вползавшей в мои мысли. Не следует ли мне все же отступиться? Ведь моей натуре так свойственны мягкость, бескорыстие, великодушие. Я незаметно ускользнул на заброшенный чердак, где предался размышлениям. Добрые чувства охватили мою душу. Внизу при этом я слышал тетины шаги, направлявшиеся к моей комнате. И мысленно поздравил себя с мудрым выбором места раздумий.

– Эдвард, Ээд-ваард! – ворвался мне в уши ее голос. – Ээд-ваард! Черт бы побрал этого парня. Никогда его не найдешь, когда он нужен. Ээд-ваард! – Последовала пауза, в продолжение которой тетя, судя по звукам, продвигалась по коридору. Затем, к моему ужасу, она стала яростно бить в гонг. Стало совсем невыносимо. Я нехотя выглянул из своего укрытия:

– Да, тетя?

– Ты оглох, дорогой?

– Почти. От гонга.

Тетин тон неожиданно сменился со смутно расстроенного на интенсивно подозрительный:

– Что ты делаешь там, наверху?

Знала бы она, насколько мне трудно ответить на этот вопрос и насколько лучше было бы ей не задавать его. С превеликим усилием я ответил:

– М-м… Думаю.

– На чердаке? Думаешь? Почему бы не подумать по-человечески у себя в комнате? Зачем, ради всего святого, отправляться для этого в ту часть дома, которая должна интересовать только горничных? Ей-богу, Эдвард, я бы могла подумать…

Ну, уж этого стерпеть я не мог. И пошел на прямое столкновение:

– Тетя Милдред, у вас грязное воображение.

Наверное, впервые в жизни тетя оказалась столь озадачена, что не нашлась с ответом и поле битвы осталось за мной. Теперь можно было спокойно оставить ее захлебываться воздухом от возмущения, медленно открывать и закрывать свой большой рот и демонстрировать отсутствующим зрителям плохо запломбированные зубы в мельчайших отвратительных деталях. Сопровождаемый семенящим за мной Так-Таком, я вышел из дома. Путь до гаража, хоть и кружной, не занял много времени. Работа заняла и вовсе несколько секунд… После нее я поднялся на десяток шагов вверх по Ир-Аллту. Там извлек из кармана книгу и демонстративно уселся читать в такой точке, чтобы меня было легко увидеть из любой части усадьбы.

Сам же я в указанное время имел возможность созерцать тетку, вышедшую в сад. Очевидно, она чувствовала необходимость спустить пар, поскольку сразу принялась за очистку виноградника от кустиков скороспелого гороха, который уже сошел. Натяг – усилие – и старый саженец с корнем долой; еще рывок – и прут, по которому он вился, из почвы прочь; бросок, еще бросок – и все это лежит в дальнем конце сада аккуратной кучкой, готовой к дальнейшему использованию. С моей позиции открывался прекрасный обзор тетиной фигуры, сновавшей туда-сюда под ярким полуденным солнцем. Ну, а ее нервное состояние легко было себе домыслить. Как, однако, хорошо, что я находился в отдалении! Собственно, она, наверное, и звала меня за этим – помочь в унизительном для человеческого достоинства занятии. И к чему ей это, интересно? Чтобы у бездельника Эванса осталось еще больше времени для безделья?