Чтение онлайн

Акакий Акинфович прервал рассказ — в столовую вошел Василий с тарелкой блинов. Появление во время завтрака блинов всегда вызывало замешательство. Блины предназначались Акакию Акинфовичу и пеклись по его заказу. По-видимому, не довольствуясь глумлением над английской идеей, выражавшимся в заедании овсянки осетриной или севрюжиной, Акакий Акинфович, чтобы компенсировать отклонение от родных традиций, всякий раз заканчивал завтрак блинами.

Никто теоретически не поддерживал эту линию Акакия Акинфовича, даже все подсмеивались над ним, впрочем, весьма добродушно. Но переходя от теории к практике, все не пропускали случая съесть кто один-два блина, а Бакунин иногда так увлекался, что съедал половину стопы, возвышавшейся на тарелке. И вот как только появились блины, все оживились и даже Карл Иванович, как всегда строго одетый, поторопился положить себе пышный гречневый блин.

Акакий Акинфович обычно лишался не менее половины своих блинов. Но когда он делал своего рода доклад, как сегодня, то у него растаскивали все три четверти. Однако на этот раз Василий решил раз и навсегда восстановить справедливость. Не прошло и минуты, как следом за Василием вошла Настя, неся тарелку со второй стопкой блинов.

— Однако ты, Василий, предусмотрителен, — не удержался от замечания Бакунин.

Акакий Акинфович проводил благодарным взглядом Василия, довольного замечанием барина, и еще более довольную, что похвалили Василия, Настю и продолжил доклад:

— В протоколе графа Уварова все расписано подробно. Я так думаю, что, когда писался протокол, графа не останавливали и записывали все, что его сиятельство говорил, а поговорить о законах и правилах дуэли он любит. Но ничего существенного из этого обширнейшего протокола почерпнуть не удалось. Кроме того, на дуэль граф Уваров попал совершенно случайно. Вместо родственника князя Голицына — Кондаурова Григория Васильевича. Он-то первоначально и был секундантом, но за день до дуэли вывихнул ногу, поэтому и попросил графа Уварова.

— М-да… — задумчиво промычал Бакунин, доедая последний блин.

— А как продвигается расследование у Полуярова? — спросил дядюшка.

— А никак. Господин Полуяров надеется на Антона Игнатьевича. Когда я уходил, он спрашивал меня, как, мол, делал ли Антон Игнатьевич умозаключения?

— Ну что ж, — сказал Бакунин, — если дело стало за умозаключениями, придется делать умозаключения. А из фактов у меня тоже есть кое-что. Мы с князем посетили место дуэли и побеседовали с доктором. Доктор, хотя сразу и произвел впечатление не очень приятное, оказался редким наблюдателем.

— И что же интересного сообщил этот господин? — опять не удержался от опережающего вопроса дядюшка.

— Ну, во-первых, в тот день, когда состоялась дуэль, он, то есть доктор, осматривая место и окрестности, заметил что-то странное.

— Что же?

— Он не помнит.

— Хорош наблюдатель! — съязвил дядюшка.

— Тем не менее присутствовала какая-то странность, такое у него осталось впечатление. Доктор обещал сообщить, если вспомнит. Во-вторых, из его рассказа ясно, что князя Голицына и Толзеева никто не расставлял к барьерам — они стали сами, каждый к тому барьеру, который к нему совершенно случайно оказался ближе.

— А что из этого следует? — спросил уже я.

— Из этого следует то, что никто из присутствующих на дуэли не был в сговоре с убийцей, — ответил мне дядюшка, — будь по-другому, кто-то из секундантов постарался бы расположить стрелявших именно так, как они стояли, чтобы князь Голицын оказался лицом к спрятанному в засаде убийце. Иначе ему пришлось бы стрелять князю не в лоб, а в затылок и надежды скрыть выстрел, даже если бы Толзеев и промахнулся, не было бы. [27]

— Никто из секундантов, — уточнил Бакунин. — А Толзеев мог устроить так, чтобы князь оказался лицом именно туда, куда нужно. Он спускался на луг с косогора последним. Когда князь уже стоял на лугу, Толзеев мог отойти чуть левее — и князь оказался бы лицом в одну сторону. Отойди он правее — князю после установки барьеров пришлось бы повернуться в другую сторону. Граф Уваров, устанавливая барьеры, подсознательно ориентировался на уже стоящих противников.

— Ну что ж, так ли, иначе ли, князь стал лицом туда, куда нужно. Хотя мы не знаем, как важно было убийце убить его именно в тот день. Стань князь лицом в другую сторону, может, убийца отложил бы покушение. Ждал бы другого случая. А может быть, все равно стрелял — влепил бы пулю в затылок, распутать это дело было бы не легче. Тем более, что вся его маскировка под дуэль сорвалась благодаря тому, что Толзеев все-таки не промахнулся.

— Между прочим, Карпищев, секундант Толзеева, рассказал доктору, что накануне дуэли Толзеев, до того ни разу не стрелявший из револьвера, ездил в заведение некоего Протасова и взял урок стрельбы.

— А что это за заведение? — оживился дядюшка.

— Что-то вроде тира. Обучение стрельбе всех желающих, особенно добровольцев. Их Протасов тренирует бесплатно. — Бакунин на минуту умолк, но потом продолжил: — Я исследовал обе пули, извлеченные из тела князя Голицына. Под микроскопом. Та пуля, которая попала в ключицу, по всей вероятности пуля Толзеева, ничего особенного из себя не представляет. А вот вторая… Та, которой князь и был убит, та самая, которая попала прямо в лоб, с виду револьверная, но имеет золотой сердечник — для утяжеления. И несомненно стреляна из винтовки. Сила выстрела этой винтовки — это очевидно — больше силы выстрела обычной винтовки, что видно по глубине нарезов на пуле.

— Вот это да… — протянул Акакий Акинфович.

— Думаю, террористы здесь ни при чем, — уверенно сказал дядюшка. — Двух мнений быть не может — стреляли агенты германской разведки. Пуля с золотым наконечником! Дальнобойная винтовка! Оттого-то и выстрела никто не слышал. Все ясно! Стрелок находился, может, за километр от места дуэли.

— Как же он с такого расстояния ухитрился сделать такой выстрел? — повторил я свой вчерашний вопрос.

— Я сомневаюсь, что в интересах германской разведки убивать князя Голицына, известного своей прогерманской ориентацией, — возразил Бакунин.

— Какая уж там ориентация — русские войска уже в Пруссии! Началась война — трижды переориентируешься, — ответил дядюшка. — Это же замечательный ход. Ведь князь Голицын — последний человек в России, который мог бы удержать в руках страну. Столыпина убили террористы. Голицына — немцы. Россию ждет погибель.

— К сожалению, ты, дядюшка, прав относительно того, что теперь, после убийства князя Голицына, нет человека, который удержал бы в руках страну, — задумчиво сказал Бакунин.

— Прекрасный ход! — горячо продолжал дядюшка. — И не нужны миллионные армии!

— И тем не менее смерть одного человека не решает судьбу войны.

— Это как же? А убей какой-нибудь немецкий студент Наполеона — это не решило бы войну двенадцатого года? Да она бы просто не началась! А убей бы кто-нибудь Александра Македонского [28] — не было бы индийского похода!

Бакунин явно не хотел продолжать дискуссию. Он повернулся к Акакию Акинфовичу.

— Надо бы заехать к этому господину Протасову. Посмотреть его заведение…

Эти слова осенили дядюшку: