Чтение онлайн

— Экая глупость, — рассмеялся Бакунин. — Милая, очень милая, душевная вещица. Чтобы воспринять ее как карикатуру, нужно иметь карикатурное восприятие, что, впрочем, не удивительно: сейчас просто на глазах теряется умение чувствовать, любить, понимать — уродливая болезнь, гримаса нашего времени. Я познакомлю тебя с Карлом Ивановичем — что за ум, какая душевная тонкость! Ему очень понравилась твоя повесть. Он следит за литературой. Но вот уже многие годы, по его мнению, после смерти графа Льва Толстого ничего, за исключением твоей повести, в литературе не появлялось.

— Польщен похвалой, — поблагодарил я, еще не до конца веря в искренность этой похвалы.

— Сколько времени? Впрочем, еще рано, Карл Иванович, наверное, спит. А то порадовал бы старика. Он серьезно занимается литературой. По его теории в России все люди суть литературные образы. Глубокая мысль! Тебе приходилось, князь, читать господина Розанова?

— Нет.

— Довольно известный литератор. Так вот он подхватил эту мысль Карла Ивановича и развил ее в отношении Гоголя. По его мнению, Гоголь создал такие типы, такие образы, которые погубят Россию. И ведь так и будет, думаю, так и произойдет — не знаю, когда, в кои веки, в ближайшие ли времена, но трудно не согласиться с господином Розановым. Россия, князь, на краю гибели. Ведь я, князь, признаюсь тебе, тоже имею склонность к литературе. В свое время бывал знаком и с графом Толстым, и с господином Достоевским. Но, впрочем, детективные романы, князь, это совсем иная материя. Это шахматная партия, это расчет, это протокол, опись, хронометрия и хронология. Уж коли ты решишься взяться за это дело, тебя ожидает кропотливый труд. Тебе придется постигнуть массу новых знаний, тебе придется изменить образ жизни, тебе придется по-другому видеть и чувствовать. Но из протокола, из описи и перечня вдруг вырастает логическое умозаключение. Оно — вершина!

— Я готов. С надеждой на вашу помощь, — просто и кратко подвел я черту под восторженным монологом Бакунина.

С тех пор прошло более полугода. Мне пришлось переселиться в дом Бакунина. Я полюбил всех его обитателей: добрейшего Карла Ивановича, Акакия Акинфовича — человека простецкого, но тоже себе на уме, и даже язвительного и неутомимого в противоречии всему и вся дядюшку — Петра Петровича, и даже деспота Василия, впрочем личность преинтереснейшую, необъяснимую и уникальнейшую. Швейцар Никифор и горничная Настя, а тем более наша кухарка Марфа тоже были частью этого особого мира, центром которого был, конечно же, Бакунин.

Все эти полгода я принимал посильное участие в спорах и обсуждениях всех вопросов — от проблемы угасания Солнца и вопросов о жизни и смерти, о смысле жизни и направлении течения времени до главнейшего вопроса о том, едят ли лошади сено и овес. Но повода для написания романа в духе Конан Дойла так и не случилось. Зато жизнь в доме Бакунина позволила мне вблизи наблюдать этого необычного человека.

Мне следовало бы привести подробную биографию моего главного героя или хотя бы вкратце рассказать его предысторию, но я сделаю это позже, так как уже пора идти к Югорской.

Часы показывали только половину десятого, когда я дернул ручку в парадном подъезде квартиры Югорской. Швейцар впустил меня без вопросов. Я отдал ему верхнюю одежду. Судя по вешалкам в прихожей, гости уже собрались. Без всяких докладов, у Югорской так было принято, я вошел в гостиную, наполненную людьми. Я не сосчитал их, как следовало бы сделать, но, думаю, там собралось человек двадцать — в основном женщин. Почти никто не обратил на меня внимания. Большая часть гостей и сама хозяйка сидели вокруг человека во фраке. По его лицу, одежде легко было догадаться, что он принадлежит к высшему свету.

— Кто это? — шепотом спросил я у одного из гостей, небольшого человека в блузе художника с козлиной бородкой.

— Французский посол, — шепотом ответил он мне.

Все внимательно слушали посла, который говорил очень тихо, и поэтому все тоже притихли и прислушивались к каждому его слову. Такая обстановка показалась мне непривычной, салон Югорской, помнится, оглашался воплями поэтов, а иногда и пьяными криками. Сегодня все напоминало салон Анны Павловны Шерер из известного романа графа Толстого.

— Русские войска спасли Париж, — важно говорил посол, — Франция в вечном долгу перед Россией. Когда-то Русь спасла Европу от нашествия монгольских орд. Теперь она спасает Европу от натиска тевтонских полчищ.

Такими словами посол закончил свой рассказ. Это были последние новости с фронтов только что начавшейся войны. Тогда никому не приходило в голову, что эта война, в первые дни которой русская армия спасла Париж, закончится, по сути дела, гибелью России, а все присутствующие в тот вечер в салоне Югорской либо обретут смерть, либо окажутся в изгнании. Не думал тогда об этом и я.

Югорская сидела рядом с послом. На ней было черное платье с легкими блестками, очень шедшее ей, она казалась каким-то демоном, вампиром. В ее огромных темных глазах вспыхивали голубые искры. Единственное, чего не хватало для полноты демонической картины, так это запаха серы в воздухе.

— Господин посол, мы вместе с вами радуемся победе, — улыбнулась Югорская. — Мы, женщины, готовы вдохновлять наших воинов на подвиги.

— Поверьте, господин посол, — вступил в разговор светловолосый человек лет тридцати в офицерской форме, — Александра Алексеевна способна вдохновить мужчину на самые сверхъестественные поступки.

Фамилия этого офицера была Милев. Его считали любовником Югорской, бессменно остававшимся при ней во время всех ее романов с другими поклонниками. Милев производил странное, неприятное впечатление. Высокий, стройный, подтянутый, с насмешливым взглядом холодных глаз, он обращал на себя внимание и казался каким-то вкрадчиво-жестоким. Его лицо — слегка вытянутое, с правильными чертами — было словно железным, мертвым.

Признаться, я бы побоялся стать на дороге такого человека.

— Охотно верю, — ответил Милеву посол.

— Но, господин посол, вы обещали прочесть нам из своего романа о княгине Долгорукой, — напомнила Югорская.

— Я рад выполнить свое обещание, если не утомлю присутствующих.

— Ну что вы. История княгини Долгорукой вызывает трепет сердца любой женщины.

— Я не могу похвастаться даром писателя. Мои записки — совсем не роман.

— Все, что касается судьбы женщины, — всегда роман, — игриво сказала Югорская.

— Я скромный дипломат. Удел всех дипломатов — мемуары. Нам не присущи откровения поэтов или глубины мысли господина Достоевского или графа Толстого. Мы свидетели времени. Ведь я своими глазами видел, как княгиня Долгорукая стояла на коленях перед телом покойного императора.

— Но ведь вы описываете роман императора и княгини, который происходил до вашего приезда в Россию?

— Да. Я слышал много интересных рассказов об этом. Я беседовал со многими, кто имел отношение к тем событиям. Мною двигало не только любопытство. Княгиня Долгорукая не сама, но связанные с ней люди оказали очень сильное влияние на ход политических событий. Кто знает, как бы сложились обстоятельства, не случись смерти императора… И хотя о многом я пишу с чужих слов, все-таки моя повесть — это изложение исторических фактов.