Чтение онлайн

— Задумать такое убийство на глазах у всех и выполнить, оставшись недосягаемым, незаметным, неуслышанным, мог только человек чрезвычайной смелости, решимости и ловкости, — уверенно сказал Бакунин. — Куда уж тут Толзееву. А кроме того, этот человек должен был решить задачу технически. Я уверен, он применил какое-то новое изобретение. Я слышал, что в Германии ведутся работы по созданию бесшумного револьвера.

— Ну, это глупости, — возразил дядюшка, — где же здравый смысл? Порох не может взрываться бесшумно.

— Шум есть звук. А звук — это колебание волн воздушного пространства, окружающего нас [17] . Если выстрелить в соседней комнате, мы услышим звук выстрела. Звуковые волны достигнут наших ушей по воздуху, проникая через тонкие стены, через всевозможные щели, даже незаметные, маленькие трещины, сквозь недостаточно плотно закрытые двери и окна. Но если соседнюю комнату превратить в герметическую камеру — запаять ее, скажем, свинцовыми листами, не оставив ни единой щели, выстлать пол, потолок и стены толстыми ватными одеялами, а потом произвести выстрел, то мы его не услышим. Волны звука захлебнутся внутри комнаты и не выйдут наружу. А если патрон револьвера превратить в такую звуконепроницаемую камеру, то получится бесшумный выстрел. Практически это сделать очень трудно, может, даже невозможно… Но все, что возможно теоретически…

Лекция Бакунина о звуке имела успех. Мне так и представились убийцы, разгуливающие по городу с бесшумным оружием и бесшумно и незаметно убивающие всех, кого вздумается.

— И ты думаешь, у немцев есть такой револьвер? Сомнительно. — Дядюшка не уставал черпать из своего неиссякающего источника противоречия. — Уж если и говорить о каком-либо техническом приспособлении, которое могло быть использовано в этом случае, то проще предположить, что Толзеев стрелял из какого-то нового револьвера, в патронах которого по несколько пуль. Как в патроне с дробью. Выстрел один, а пуль несколько. И вероятность поразить противника во много раз больше.

— Теоретически такое, наверное, возможно, — согласился Бакунин, — хотя тоже не просто. О подобной новинке обязательно появились бы сообщения. Мне кажется маловероятным, что Толзеев ставил цель убить Голицына и предпринимал для этого какие-то шаги или использовал какие-либо хитроумные приспособления.

— Ну помилуй, — развел руками дядюшка, — может, Толзеев и не собирался убивать Голицына, пока тот не вызвал его на дуэль. Голицын не сделал бы вызов из-за пустяка. Или из-за глупых и беспардонных заявлений Толзеева в Думе. Тогда бы ему пришлось всю Думу на дуэль вызывать. И не такой Голицын человек — уж если он вызвал, значит между ними произошло что-то серьезное. И уж если тебя вызвал такой человек, как князь Голицын — человек решительный и серьезный и к тому же прекрасный стрелок, тут уж подлец вроде Толзеева на что угодно пойдет, чтобы спасти свою шкуру. А как тут спастись? Где выход? А выход только один — опередить, самому убить князя. И тут уж для подлеца Толзеева все средства хороши.

Увлекшись, дядюшка не заметил, как от своей версии о террористах перешел на версию Акакия Акинфовича.

Карл Иванович молчал на протяжении всего разговора, но внимательно выслушивал все, что говорили другие. [18]

Наконец Бакунин сделал вывод:

— Построить умозаключение невозможно.

— Это почему же? — спросил дядюшка.

— Очень много неизвестного.

— Но так ты же гений раскрытия преступлений с помощью ума. У тебя есть твой знаменитый метод, — наигранно простодушно, но довольно-таки язвительно сказал дядюшка.

— Метод требует фактов.

— Как лошадь овса, — неожиданно изрек Карл Иванович, — замечательная русская поговорка, нет, приговорка: «Погоняй овсом» [19] .

— Это вы, Карл Иванович, верно подметили, — повернулся к нему Акакий Акинфович, — лошади, они любят овес.

Хотя Акакий Акинфович отвернулся от дядюшки, словно желая показать, что слова свои адресует именно Карлу Ивановичу и никоим образом дядюшке, но и дядюшка и все остальные поняли намек на недавний спор, когда, пользуясь тем, что дядюшка возражает на любой довод, его ловко подвели к отрицанию того, что лошади едят сено и овес. Я давно заметил, что Акакий Акинфович не менее язвителен, чем дядюшка, но язвительность его особого рода, мягкая, эдакая исподтишка, как будто простецкая, вызывающая улыбку, а иногда и хохот. От такой язвительности трудно защищаться. А язвительность дядюшки — колючая, атакующая напрямик, с наскоком, и потому чаще всего легко отражается.

Первое обсуждение версий закончилось в час пополудни или без семи минут час, если измерять протекшее к тому моменту время по часам Карла Ивановича. Прошло оно в общем бестолково и результата не имело, если не считать пояснений Бакунина о природе звука и вывода о возможности существования бесшумного револьвера.

Бой, звон и музыка часов, возвестивших час пополудни, отвлекли нас от бесплодных споров, и все, кроме меня и Бакунина, покинули кабинет. Буквально спустя минуту дверь приоткрылась и в кабинет проскользнул дядюшка. Он подошел к столу и, покосившись на меня, вполголоса сказал:

— А если у немцев есть эдакий бесшумный револьвер… чего я не исключаю, немец что хочешь придумает, особенно по части механической… так вот, если у немцев есть бесшумный револьвер… Я уж не хотел при Карле Ивановиче… Не германской ли разведки это проделка?

Война с Германией только началась. Карл Иванович, считавший себя истинно русским человеком, болезненно переживал все, связанное с этой войной. И сам Бакунин, и Акакий Акинфович, и дядюшка, и я старались при Карле Ивановиче не затрагивать эту тему.

Бакунин на минуту задумался и ответил:

— Насколько мне известно, Голицын был противником вступления в войну [20] . По его мнению, Россия должна была объявить себя союзницей Франции и Англии, но фронт не открывать. Войска придвинуть к границам, в Сербию отправить добровольцев. А военные действия начинать только в том случае, если немцы, как в предыдущую войну, окажутся в предместьях Парижа. Голицын это свое мнение не афишировал, но в высших круг ах оно было хорошо известно, и немецкая разведка должна бы все это знать.

Дядюшка состроил недовольную гримасу, развел руками, словно хотел сказать: «Ну, тебе, брат, не угодишь», — повернулся и вышел из кабинета.

В продолжение того же дня после обсуждения первоначальных версий Бакунин долго изучал карту окрестностей Петербурга, а потом достал из одного из шкафов другую карту; масштабом в один километр, нашел на ней Касьянов луг и, рассмотрев ее, показал мне.

— Вот он — Касьянов луг. Место укромное. Но больно далеко…

— Наверное, Голицын не хотел преждевременной огласки, — высказал предположение я.

— Конечно, — кивнул головой Бакунин, — конечно…

И снова углубился в карту, затем отложил ее, улегся на своем кресле-диване и задумчиво произнес: