Чтение онлайн

– Отец Феофан, я убежден, что Дмитрий Васильевич не убивал отца. И хочу это доказать.

– Кабы так… то большую тяжесть сняли бы вы с моей души, Борис Михайлович. Только все ведь против него. Как ни погляди.

– А вот вы нас пустите в его комнату, и посмотрим.

Так мы получили доступ в монастырскую гостиницу. Пожилой сторож, погремев ключами, отпер дверь на втором этаже, и мы вошли в просторное помещение с несколько низковатым потолком. Было понятно, что раньше здесь располагались три монастырские кельи, между которыми снесли перегородки. Три узких окна выходили аккурат на дом Трушниковых. Я с любопытством озирал обстановку. Борис же неторопливо ходил по комнате, внимательно ко всему приглядываясь, но ничего не трогая. В помещении было не прибрано. У стены стояла развороченная постель. Два новых кожаных чемодана с монограммами лежали под столом, рядом на стуле стоял дорожный кофр того же комплекта. Борис аккуратно открыл его и удовлетворенно покивал, извлекши на свет небольшую коробку, обтянутую такой же кожей, что и багаж. Внутри лежали пара шприцев и еще какие-то блестящие инструменты. Он положил коробочку обратно, склонился к корзине для бумаг, долго там рылся, спросил у сторожа, когда проводилась уборка.

Сторож замялся и сперва не хотел отвечать, но потом рассказал, что уборки тут не проводилось с самого заезда, поскольку на второй день учинил постоялец страшный скандал. Кричал, что у него пропали какие-то лекарства, требовал допросить прислугу. Правда, как только ему предложили обратиться в полицию, тут же утих и только велел больше никому в его комнату не входить. Борис снова удовлетворенно покивал и заглянул в стенной шкаф. Я же подошел к окну. Прямо передо мной располагались торец того самого флигеля, в котором нас принимала Ольга Михайловна в наш последний визит. На первом этаже окна были небольшими, и, как я помнил, там располагались кухня и кладовые, а вот окна второго этажа, что глядели на улицу, по всей видимости, были как раз окнами ее кабинета. Занавески оказались не задернуты, но что происходит внутри, разобрать было нельзя, только иногда синей точкой вспыхивал огонек лампадки. Я вглядывался в темноту окон и вдруг поймал себя на мысли, что, наверное, так же стоял тут и Дмитрий Васильевич. Мне стало стыдно, я покраснел и отвернулся.

Борис меж тем окончил осмотр. Мы попрощались, прошли через монастырский двор и вышли через рабочие Рождественские ворота на Овражную улицу. Мохнатые низкорослые битюги тащили груженые телеги от порта в город. Лошадиный храп, стук колес, щелканье кнутов. Мы с трудом пробирались по узкому тротуару. Наконец, вышли на Водовозную площадь, где около фонтана была биржа извозчиков. Мы ужасно замерзли и промокли, поэтому почти не торгуясь наняли первую попавшуюся коляску и покатили к Тюльпановой. Меня начало познабливать, и Борис, зная о моей слабой конституции, с тревогой смотрел в мою сторону и пытался согреть своим шарфом. В доме Варвары Тихоновны горел свет. Мы постучались, и едва старуха приоткрыла дверь, вошли и поднялись на второй этаж. На этот раз Варвара Тихоновна была дома и, очевидно, ждала гостей. На столе стояло шампанское. Сама хозяйка была одета в полосатое атласное платье с большим турнюром и серебряной отделкой по воротнику и на манжетах. Наш приход ее удивил. Мы поздоровались, Тюльпанова, немного поколебавшись, предложила нам сесть. Повисла пауза. Я ерзал, Борис же по своему обыкновению вел себя так, будто никакой неловкости нет и в помине. Вообще меня очень раздражала эта его манера. Я все думал, как такой добрый и, в общем, очень тонкий человек может быть так нечуток к чужому настроению. А если он понимает, что, например, наш визит неприятен хозяевам, то почему не уходит или хотя бы не приносит извинения? Ответа у меня нет и сейчас. Итак, мы молча сидели напротив Варвары Тихоновны. Наконец бедная хозяйка не выдержала, улыбнулась через силу.

– Господа, вы зашли узнать о моем самочувствии? Очень мило. Я совсем оправилась. Спасибо вам, доктор, огромное. Сейчас я немного тороплюсь, но готова сама заехать к вам, если нужно осмотреть меня…

Она снова замолкла. Борис смотрел на нее не отрываясь. Легкий румянец покрыл щеки Варвары Тихоновны. Она отвела глаза. Я был готов провалиться сквозь землю и еле сдерживался от того, чтобы не высказать Самуловичу свое возмущение его поведением. Он же, помолчав еще немного, подошел, сел рядом с хозяйкой и взял ее за руку.

– Варвара Тихоновна, Дмитрий арестован, вы знаете.

Тюльпанова еще ниже опустила голову и кивнула.

– Как вы думаете, он виновен?

– Да никогда! – вскочила Тюльпанова. – Слышите? Этого не может быть никогда! И они совершенно ничего не докажут. Только сядут в лужу. Я сама, сама приду в суд. Я встану перед судьями и расскажу им, каким Димочка был прекрасным ребенком! Ведь, господа, при всем том, что тогда было между мной и его несчастной матерью… Дмитрий смог быть справедлив. Он не обвинял меня. Напротив. Знаете, когда он отсудил материны деньги, он перед отъездом был у меня. Зашел проститься! И подарил мне горжетку из лисы.

Она метнулась в соседнюю комнату и через несколько минут вернулась, неся в вытянутых руках сильно потрепанную горжетку с голубыми лентами.

– Как вам? Согласитесь, Димочка – это же прекрасное сердце! Я все это расскажу. И потом, они не смогут осудить человека без улик. Я точно знаю! А улик нет и быть не может. Все очень просто, господа. Дмитрию ничего не угрожает.

Она развеселилась, но потом снова смешалась под взглядом Самуловича.

– Варвара Тихоновна, – проговорил я, – к сожалению, обвинение имеет серьезные косвенные обстоятельства.

– Да, так и есть, – кивнул Борис. – Не знаю, кто вас консультирует по вопросам права, но, к сожалению, все вовсе не так безобидно. Единственно, что может точно спасти Дмитрия… спасти от смерти, надо прямо сказать, – это разоблачение убийцы.

– Ах, я не знаю… У меня все перемешалось в голове. Дмитрий – убийца. Абсурд. Абсурд.

– Конечно. Мы тоже уверены в его невиновности и поможем ему опровергнуть обвинение. Но мне нужны от вас сведения. Почему вы написали записку Аркадию? Ведь вы ее написали. И потом, вы в театре предупреждали Василия Кирилловича. Что вам было известно? Откуда? Расскажите. Это очень важно.

– Ничего я не знала, ничего, – замахала на нас руками Тюльпанова. – Вы меня мучаете, господа. А я совершенно ничем не могу вам помочь. Все эти предупреждения… записки – может быть, это была игра? А? Как вам такое объяснение? Прихоть артистической натуры, если хотите. Может быть, я не хотела открытия театра, ведь его открывали без меня. Мне места не нашлось! Мне! И кто там сейчас будет играть? Вы видели эту приму? Я глазам не поверила. Только и хорошего, что волосы. Ни голоса, ни стати. Это я уже молчу про талант. Просто пустое место! Вы же сами видели. Ничего… еще придут ко мне. Еще попросят. Публика на это нечто ходить не будет. А меня помнят.

– Хорошо, Варвара Тихоновна, предположим, вы хотели сорвать открытие. Предположим, – снова завел Борис. – Но ведь Василия Кирилловича действительно убили. Такое совпадение! Это письмо, ваши слова на банкете и убийство. Может быть, все-таки что-то было? Вы слышали какой-то разговор или видели что-нибудь?

– Все, господа, довольно о делах. Ничего я не видела. Все это пустое. И Димочке ничего не угрожает. Сами подумайте. Если человек невиновен, как они смогут что-то доказать?! И я сама буду его защищать. Да. Я закажу себе платье темно-синее. И буду свидетельствовать за Дмитрия! А сейчас давайте лучше выпьем.

Мы отказались, поднялись и вышли из комнаты. На улице было темно. Дождь перестал, но воздух пропитывала влага. Волны пронизывающего холода катились со стороны реки. Улица была пустынной и тихой. Нижние, каменные этажи, в которых помещались склады или лавки, были темны, зато вторые – деревянные – светились мягким желтоватым теплым светом. Запах хлеба, жареного лука растекался по палисадникам. Мы брели сквозь темноту к офицерскому клубу, зная, что там можно нанять ваньку.

На следующее утро я проснулся с твердым намерением – действовать, действовать и еще раз действовать. В конце концов, и я кое-что умею! Пусть Борис не всегда посвящает меня в свои планы, пусть играет в психологию, пусть показал себя в каком-то загадочном «киевском деле». Зато я могу понимать цифры – а это очень немало, особенно когда все крутится вокруг денег. Эта мысль (столь же тривиальная, сколь и приятная моему самолюбию) так меня вдохновила, что я буквально воспарил. В необычайном оживлении и спешке я совершил утренний туалет, отказавшись от завтрака, бодро сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Там я притормозил, пытаясь сообразить, чем же я собственно собираюсь заняться, где применить свое чудесное умение разбирать цифры. «Разумеется, нужно ехать в контору! – пришло решение. – Для начала посмотрю сводную отчетность за последние лет пять, а уж потом можно добирать данные и в Контрольной палате, и в банках, и на местах (на фабриках, в торговых домах и прочее)». Я пересчитал деньги в карманах и, немного поколебавшись, взял лихача (настолько мне хотелось как можно быстрее приступить к делу!). Молодой кучер щелкнул бичом, весело прикрикнул, коляска тронулась, а я откинулся на мягкое, крытое бархатом сиденье и победно глянул в окошко.