Чтение онлайн

Подругой Джексона была американка Сильвия Агелов. Благодаря ей Джексон стал близким к Троцкому человеком: ее сестра Рут Агелов была в 1937 году секретаршей Троцкого.

Это, конечно, некоторая квалификация: Рут была секретаршей, Сильвия — сестра Рут, Джексон — интимный друг Сильвии. Все же читатель согласится: квалификация не очень надежная, особенно если принять во внимание, какой страшной опасности подвергался Троцкий и какие меры предосторожности он принимал. Рекомендовал ли ему Джексона еще кто- либо? Что он знал о Джексоне вообще? Разумеется, Джексон оказался «единомышленником и поклонником». Но Троцкий мог понимать, что единомышленником и поклонником непременно себя объявил бы и подосланный враг — пусть хотя бы и не убийца, а только шпион. Вдобавок кое-что в Джексоне само по себе могло бы показаться ему странным.

Это был очень высокий человек, с лицом болезненного вида, в очках, с коротко остриженными черными волосами. Я видел его портрет: наружность у него не очень располагающая к себе, но и не отталкивающая. Он хорошо владел английским и французским языками. Это было естественно для канадца. Однако, по некоторым сообщениям, Джексон владел и русским языком. Иностранный акцент Джексона и во французском, и в английском языке мог ускользнуть от Троцкого: он сам владел этими языками не очень хорошо. Но канадец, говорящий по-русски?.. Впрочем, не исключена возможность, что он это обстоятельство скрывал.

Было другое обстоятельство, гораздо более важное. Франк Джексон сорил деньгами. Однажды он подарил Сильвии Агелов три тысячи долларов, причем объяснил ей, что деньги эти получил от своей матери. Секретарям же Троцкого Джексон сообщил, что работает у одного нью- йоркского богача, обладающего состоянием в 60 миллионов долларов. Имени этого архимиллионера он не назвал, называл его просто «босс». Работает? В качестве кого? Джексон сказал, что нью-йоркский богач поставляет разные товары Англии и Франции. Конечно, деньги не пахнут. Но троцкист, помогающий поставлять товары «воюющим империалистам»?.. Кроме того, казалось бы, незачем было скрывать имя американца, поставляющего товары Англии и Франции — тут ничего недозволенного нет. Кроме того, самая цифра «60 000 000», казалось бы, должна была бы обратить на себя некоторое внимание: людей, обладающих таким состоянием, немного ведь даже в Соединенных Штатах. Не могла ли у Троцкого проскользнуть зловещая мысль: уж не на Лубянке ли живут и мать Джексона, и его архимиллионер?

Мы до сих пор не знаем, какова настоящая национальность и какова настоящая фамилия «Джексона». При первом допросе после убийства он показал, что он не канадец и не Джексон, что его в действительности зовут Жак Морнар ван ден Дрешд, что он сын бельгийского дипломата, родился в Тегеране и учился в иезуитском коллеже имени Игнатия Лойолы, в Брюсселе, где живут его родные.

Через шесть дней после этого бельгийский посланник в Мексике, отправивший своего представителя в больницу для разговора с убийцей, повел до сведения мексиканских властей следующее: в Брюсселе есть два иезуитских коллежа, но ни один из них не носит имени Лойолы; Джексон ван ден Дрешд говорит по-французски не так, как говорят бельгийцы; никаких подтверждений того, что он сын дипломата, нет; указанный ш брюссельский адрес родных — ложен.

Я не думаю, чтобы у бельгийского посланника в Мексике мог быть сколько-нибудь значительный аппарат для расследования такого вопроса в нынешнее время, когда в Брюсселе хозяйничают немцы. Тем не менее в шесть дней обман убийцы был бельгийцами разоблачен. Едва ли можно сомневаться в том, что и Троцкий мог бы навести некоторые справки, которые заставили бы его призадуматься. Тем не менее с истинно поразительным легкомыслием он открыл, убийце двери своего дома.

Это может объясняться тем, что Троцкий плохо разбирался в людях. Однако элементарных правил осторожности он не соблюдать не мог. Если Джексон не был нужен, то, несмотря на свойство с бывшей секретаршей, несмотря на протекцию Сильвии, Троцкий не пустил бы Джексона к себе на порог. Почему же Джексон мог казаться Троцкому полезным человеком? Он писал, правда, какие-то статейки, но их Троцкий ни в грош не ставил. Молодой канадец был ему нужен не для статеек. Оговариваюсь: если бы у Троцкого были серьезные подозрения, он, разумеется, уклонился бы от знакомства с Джексоном. Но серьезных подозрений у него, наверное, не было. Вероятно, он не раз себе говорил, что рискует при встрече почти с каждым человеком: ну что ж, есть небольшой риск. Однако и на этот небольшой риск Троцкий мог пойти только при следующем предположении: Франк Джексон давал ему деньги, нужные ему до зареза: нужные для него, для койоаканского дома, для телохранителей, для существования, для троцкизма. Троцкий, умный, хитрый, видавший виды человек, попался, как мальчик, в ловушку, расставленную ему людьми, которым, наверное, было хорошо известно его материальное положение.

Повторяю, с достоверностью тут ничего сказать нельзя. Если бы «канадец» на суде сам объявил, что давал Троцкому большие суммы, его показания нетрудно было бы отвести. Нетрудно было бы отбросить и свидетельства обратные; вполне возможно, что Троцкий получал у него деньги с глазу на глаз и никаких «книг» не вел. Разумеется, ничего худого тут не было бы: отчего же не брать на движение деньги от состоятельного сторонника этого движения? Секретарь Троцкого в статье, написанной после его убийства, описывая те меры, которые принимались по превращению койоаканского дома в крепость — устройство стальных дверей, электрических приспособлений, сирен, проволочных заграждений, — добавляет, что это оказалось возможным «благодаря пожертвованиям сочувствующих лиц и членов Четвертого Интернационала»... Не было бы ничего удивительного, если б в числе «сочувствующих лиц», быть может, главным из них — или даже единственным — оказался Джексон. Он, конечно, с удовольствием мог принять участие в укреплении дома Троцкого, зная заранее, что стальные двери и пулеметы никак Троцкому не помогут. Он был «хорошо известен своей щедростью, — сообщает, кстати, тот же секретарь.

Как бы то ни было, в телеграммах из Мексики корреспондентов больших иностранных газет был прямые указания, что «канадец» давал деньги на предприятия Троцкого. «New York Post» говорит о нем, как о «generous financial sympathiser» {4} . Я не думаю, чтобы он давал большие суммы. Главное, вероятно, сводилось к обещаниям. Быть может, и нью-йоркский «босс» с капиталом в 60 миллионов долларов был выдуман именно для этого. Гораздо проще ведь было бы объявить богатым человеком самого себя: «Имею состояние и рад его отдать для идеи». На нью-йоркского архимиллионера было, по-моему, удобно ссылаться именно для того, чтобы меньше давать наличными и больше кормить обещаниями: «Босс сейчас наживает миллионы, как только я получу от него деньги, тогда» — и т. д. Человека же, подающего подобные надежды, нельзя было не принимать дома запросто. Только такое объяснение я могу дать этому поразительному факту: в дом, где жил человек, заведомо подвергавшийся смертельной опасности, пустили гостя, который, в сущности, никому известен не был и который при внимательном к нему отношении должен был показаться подозрительным.

20 августа 1940 года, в 5 час. 20 минут дня, Джексон на своем «бьюике», незадолго до того купленном в Мексике за 3500 пезо, подъехал к дому Троцкого. Обычно он ставил машину перпендикулярно к стене дома; на этот раз он ее поставил параллельно стене, радиатором в направлении к городу. Это должно было, очевидно, облегчить бегство. Но если он на бегство надеялся, это был единственный его целесообразный поступок.

Секретарь хозяина Джозеф Гансен и два телохранителя, Корнель и Бенитес, работали на крыше: дом, повторяю, все время укреплялся и перестраивался под личным наблюдением Троцкого. Джексон обменялся с ними несколькими словами и вошел в «патио». В руке у него был непромокаемый плащ, который сам по себе мог бы вызвать подозрения: погода была превосходная. Плащ был совершенно необходим убийце: при нем находился целый арсенал.

Троцкий кормил во дворе кроликов и цыплят. Джексон сообщил ему, что завтра уезжает с Сильвией Агелов в Нью-Йорк и хотел бы показать ему свою статью в переделанном виде: за три дня до этого он читал Троцкому первый набросок этой статьи о споре в 4-м Интернационале по русскому вопросу. Она у Троцкого восторга не вызвала; он посоветовал ее переделать. «Вы хотите, чтобы я ее прочел? Хорошо, пойдем в кабинет», — и теперь без восторга сказал хозяин дома.

Троцкий совершенно не интересовался литературными произведениями «канадца». Кроме того, он очень неохотно допускал посетителей в свою рабочую комнату. Отчасти это объяснялось осторожностью: в доме было правило, что хозяин никогда ни с кем не уединяется. Вдобавок Троцкому всегда была свойственна педантическая любовь к порядку. Черта распространенная: мы все встречали людей, которые страдают, если у них на письменном столе передвинуть карандаш или чернильницу. Отмечу и то, что Троцкий, вообще чувствовавший себя весьма утомленным в последнее время, работал весь день. Ему было не до чтения чужих статей, да еще совершенно неинтересных. Особенной любезностью и готовностью к услугам он никогда не отличался. Если Джексон к ближайшему окружению не принадлежал, то зачем было тратить на него время?

Госпожа Троцкая была на балконе. Джексон с ней раскланялся и попросил у нее стакан воды: «В горле пересохло». Они были в добрых отношениях. «Канадец» даже раз поднес ей коробку конфет. Она вышла к ним в столовую и предложила чаю: «Мы только что пили, еще есть». Джексон отказался: нет, стакан воды. Ей показалось, что он нервен и думает о чем- то другом. Действительно, он думал о другом.

Несколько позднее, умирая, Троцкий сказал жене, что в ту секунду, когда они из столовой перешагнули в кабинет, у него вдруг скользнула мысль: «Этот человек может меня убить!..» Черточка поразительная: почему же такая мысль могла хотя бы только промелькнуть? Плащ гостя? Его бледность? Этого все же очень мало. Значит, легкие подозрения, хотя бы очень, очень легкие, у Троцкого были и раньше? И с ними он все-таки Джексона принимал! Как же не подумать, что у него были причины принимать Джексона, даже если это было связано с некоторым риском? Вероятно, отгонял от себя такие полумысли-получувства: вздор, вздор! Друг сестры Рут, поклонник, нужный человек — нельзя поддаваться пустым подозрениям: я все равно всегда рискую...

Подробности того, что произошло в кабинете, навсегда останутся тайной: Троцкий умер, не оставив показаний, а показания Джексона, как уже им данные, так и будущие, большого доверия вызвать не могут. Прошло несколько минут. Вдруг люди, находившиеся в доме, услышали страшный, дикий крик. «Ужасный крик прорезал тишину, — сообщает Гансен, услышавший его на крыше, — долгий крик агонии, полувопль, полурыдание...» «До последнего дня своего я не забуду его крика!» — показал властям сам убийца.

Все бросились к кабинету, из которого доносился шум отчаянной борьбы. Дверь распахнулась, на пороге столовой появился залитый кровью Троцкий. «Вот что они со мной сделали! — прохрипел он. — Он выстрелил в меня. Я тяжело ранен... Чувствую, это конец». Шатаясь, он сделал несколько шагов и упал у обеденного стола.