Чтение онлайн

— Нет, пока Моше не позвонил мне… — И голос его задрожал.

— А зачем нужно было отправлять это письмо? Если не возражаете, я хотел бы спросить, какие у вас были отношения с покойной?

Мероз вздохнул. Он посмотрел на Михаэля и сказал:

— Такие, какие вытекают из содержания этого письма. Вы должны были его прочесть, иначе вас бы здесь не было. Интимные отношения. Какой мне смысл это отрицать, если вы уже прочли письмо? Какие еще вопросы будут?

Михаэль ничего не ответил.

— Что еще вы хотите знать?

— Все. Чем больше, тем лучше. Сколько времени продолжались ваши отношения, почему вы их держали в тайне — в общем, все, — сказал Михаэль тихим, уверенным голосом.

Мероз снова вздохнул:

— Не знаю, чем это может вам помочь. Наши отношения с этим не связаны.

— Все в этом мире связано, — заметил Михаэль, боясь, что Мероз начнет настаивать на депутатской неприкосновенности.

— Ну, во-первых, я женат, — сказал Мероз без всякой неловкости, которая характерна для мужчин в его положении. — Но больше всего из-за Оснат, которая не хотела, чтобы кто-нибудь знал о нашей связи. Она боялась слухов в кибуце. — Он замолчал, а потом вдруг спросил: — Но я хочу знать, почему и отчего она умерла. Скажите мне все, что знаете.

— Ответить на первый вопрос может помочь ваша информация, а на второй я уже ответил.

— Да. Но как получилось, что она умерла от паратиона? Объясните мне, пожалуйста.

— Скажите, из того, что вы знаете о ней, можно ли предположить, что она способна на самоубийство?

Он подумал какое-то время, а потом сказал:

— Когда-то могла, но только не сейчас. Она сейчас жила слишком насыщенной жизнью.

— А когда могла? — спросил Михаэль.

— Пожалуй, когда мы были детьми. Тогда она могла исходить яростью, но эта ярость была, скорее, проявлением жизненной силы. Поэтому я отрицаю возможность самоубийства.

Снова Михаэль был вынужден выслушать историю ее жизни. Аарон Мероз никогда не видел ее матери. Он долго рассказывал о красоте Оснат и о том, что она всегда боялась превратиться в бесплатную подстилку для всех парней в кибуце. Одновременно она могла быть такой женственной, такой сексуальной. «Я даже не знаю… ну, в общем, вы читали письмо», — конец фразы он произнес, задыхаясь.

Михаэль не сказал ничего.

— Было что-то трагическое в этой, говоря словами Оснат, концепции. Создавалось впечатление, что она хотела себе отомстить, не отдавая отчета, за что. Может, трагическое — слишком сильное слово, но в том, что ни она, ни я не могли стать своими в кибуце, было что-то печальное. Особенно это беспокоило Оснат. Над нами, как туча, всегда нависала Дворка, требуя от нас какого-то совершенства. Перед Дворкой мы всегда чувствовали себя голыми и прозрачными, как будто совершили что-то нехорошее. А если и не совершили, то могли совершить или могли думать, что совершим. Или могли поставить свои интересы выше интересов других. — Какое-то время он помолчал, а потом ровным голосом спросил: — Если исключить самоубийство, то что произошло на самом деле?

Михаэль понял, что момент настал и что если он не поделится информацией, то не услышит больше от Мероза ни слова.

— Мы считаем, что ее отравили. — Он сказал это так, словно вынул чеку из гранаты, и стал ждать.

На лице Аарона отразилось такое же недоумение, что и раньше, смешанное со страхом и другими чувствами, которые он наблюдал на лицах Моше и других членов кибуца. Разница была в том, что это выражение быстро сменилось выражением согласия и даже принятия этой версии.

— Вы не удивлены? — спросил Михаэль.

— Мне это кажется нереальным, поэтому и отношения у меня к этому никакого нет. Нет отношения — ни удивления, ни чего-то еще. Наверное, сам факт, что ее не стало, слишком на меня подействовал. Остальные знают об этом?

— Немногие. Только Моше и члены семьи, а также люди, которые должны об этом знать, — ответил Михаэль.

— И как они отреагировали? — спросил Аарон и, не дожидаясь ответа, горько усмехнулся: — Несчастные простаки. Ведь это же конец. — И он со злобой добавил: — Хотел бы я видеть сейчас Дворку, хотел бы услышать, что она скажет.

Михаэль кивнул:

— Она скажет, но я хочу, чтобы и вы прошли тест на детекторе лжи.

Мероз кивнул в ответ.

— Разумеется. — Похоже, он сейчас не думал о своем статусе и неприкосновенности депутата. — Я могу вам рассказать, где был и что делал в тот день по часам. У меня нет никаких секретов. Оснат была моим единственным секретом, но даже и это теперь всем известно.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал Михаэль. — Подскажите, в каком направлении нам вести следствие. У вас есть какие-нибудь идеи?

— Вы хотите знать, кто это сделал? — спросил Мероз. — Я до сих пор не могу понять, что произошло. — И тут он впервые поведал Михаэлю о человеке в шортах, которого заметил в темноте.

— У вас есть хоть какое-нибудь представление о том, кто бы это мог быть?

Мероз отрицательно покачал головой:

— Ни малейшего.

— Это мог быть Янкеле? — сделал свой выстрел Михаэль.

Мероз замер. Потом пришел в себя:

— Какой Янкеле? Сын Фани? — Михаэль кивком подтвердил его догадку. — Почему Янкеле? Откуда вы про него узнали? — спросил Аарон, крепко схватив Михаэля за левую руку.

Михаэль не ответил на эти вопросы.

— Вспомните контуры фигуры этого человека, — попросил он, — и его способность неслышно бегать, о которой вы упомянули.

Аарон Мероз наклонил голову и закрыл глаза.

— Вы видели его когда-нибудь? — Он снова поднял глаза, но Михаэль продолжал молчать. — Может, это и он, но мне бы не хотелось называть конкретные имена. Я до сих пор считаю, что я их предал. Поверьте мне: я сторицей отработал все, что они мне дали. Возвращаясь к этой фигуре, хочу сказать, что это мог быть кто угодно — и мужчина, и женщина.

— Почему вы не исключаете женщину? — спросил Михаэль.

— Не знаю, — ответил Аарон, встал, вышел из комнаты, потом вернулся со стаканом воды, открыл окно и глубоко вздохнул. Только теперь Михаэль понял, что все, что Мероз говорил и делал во время беседы, должно было подвести его к этой фразе. — Сейчас, когда я думаю об этом, — неожиданно заговорил Аарон, — я начинаю понимать, что все зло идет от женщин. Мужчины либо молчат, либо говорят о принципах, как Зив а-Коэн, либо живут своей внутренней жизнью, как, например, Феликс или Алекс, либо, как Захария, не от мира сего, либо, как Моше, вкалывают, не задумываясь и ни во что не вникая. В сущности, это полностью матриархальный уклад. Эта общинная система, когда дети живут и спят в отдельном доме для детей, была придумана для того, чтобы освободить женщину для работы, приравнять ее к мужчине. В кибуце это особенно видно. Вот Оснат, она была секретарем много лет и отвечала за вопросы образования. Это так напоминает улей… — Он стал тяжелее дышать. — А если еще вспомнить о Фане, матери Янкеле, и о ее сестре Гуте, то все это вместе…

— Что все это вместе? — спросил Михаэль.

— Это самые ужасные люди, с которыми меня столкнула жизнь, — сказал с грустью Мероз. — Вы даже представить себе не можете, каково с ними работать. Есть люди, которые до сих пор не ездят в кибуц, чтобы только не видеться с ними.

— А что в них такого страшного? — удивился Михаэль.

— Во-первых, они пережили Холокост. Я не знаю, сможете ли вы это понять, но дело в том, что все, кто к ним только приближается, начинают на себе чувствовать вину за их ужасную судьбу. Во-вторых, они установили такие рабочие нормы, что даже Дворка, когда работала рядом с ними, становилась бледной. Даже в двадцатых люди такого не знали. Они тогда хоть пели, а эти даже не поют, а только работают. Помнится… — Голос его затих, а на лице появилась гримаса боли. — Помню, как я опоздал на работу. Я был дежурным, но кто-то забыл меня разбудить, потому что я спал не в своей комнате. Когда я появился, то одного ее взгляда хватило, чтобы я понял, что любые мои объяснения не будут услышаны. Но если вы не жили в кибуце, — продолжил Мероз, — вы ничего не сможете понять. Вы не поймете святость работы. Работа — это высшая ценность. Ты можешь быть самым жалким ничтожеством, но если ты хорошо работаешь, то тебе все простится.