Чтение онлайн

При виде нас из-за стола, стоявшего посредине убогой комнаты, окна которой были занавешены потрепанными краевыми портьерами и которая, без сомнения, служила местом мимолетных любовных свиданий, вскочил молодой человек. Подобные места отличаются тошнотворным ароматом пошленьких страстей и дешевой парфюмерии и вызывают в воображении нескончаемую вереницу свиданий под лампой с пыльным розовым абажуром. Молодой человек, выкуривший здесь столько сигарет, что впору было задохнуться, совершенно выпадал из этого антуража. Он был загорелым и по-военному подтянутым; казалось, его короткие черные волосы и темные глаза повидали немало далеких стран. Даже его аккуратно подстриженные усики отличались краткостью военной команды. Чувствовалось, что все время, которое ему пришлось провести в ожидании, он нервничал и не находил себе места; теперь же, когда ожидание наконец кончилось, в его прищуренных глазах появилась уверенность.

– Приношу вам свои извинения, – начал Бенколин, – за то, что пришлось прибегнуть к подобному месту встречи. Но зато здесь нам не помешают. Позвольте представить: капитан Шомон, господин Марль, мой коллега, и господин Августин.

Молодой человек поклонился без тени улыбки. Очевидно, он не привык к гражданской одежде, и руки его то и дело непроизвольно ощупывали пиджак. Разглядывая Августина, он кивнул, не меняя мрачного выражения на лице.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, это тот самый человек?

– Я вас не понимаю! – возмутился Августин. Усы его воинственно ощетинились, он выпрямился. – Вы ведете себя, сударь, так, словно я обвиняюсь в каком-то преступлении. Я требую объяснений!

– Присядьте, господа, – пригласил Бенколин. Мы с Августином подвинули стулья к столу, над которым горела лампа под розовым абажуром, а капитан Шомон остался стоять, то и дело притрагиваясь к левой поле пиджака, будто ища там саблю.

– Итак, – продолжал Бенколин, – я задам вам несколько вопросов. Вы не возражаете, господин Августин?

– Разумеется, нет, – с достоинством ответил тот.

– Насколько я понимаю, вы уже довольно давно являетесь владельцем музея восковых фигур?

– Сорок два года. И сегодня впервые, – Августин перевел воспаленные глаза на Шомона, и голос его задрожал, – впервые полиция соблаговолила…

– И число посетителей вашего музея невелико?

– Я объяснил вам почему. Но мне нет до этого дела. Я работаю только ради искусства.

– Сколько у вас служащих?

– Служащих?… – Августин не ожидал такого вопроса и снова замигал. – Ну, только моя дочка. Она продает билеты. Я их проверяю. Все работу делаю сам.

Бенколин слушал его благодушно, даже доброжелательно, зато Шомон так и сверлил глазами, и мне почудилось, что во взгляде этих немало повидавших глаз сквозила неприкрытая ненависть. Шомон сел.

– Вы разве не собираетесь спросить его?… – обратился он к Бенколину, с силой сцепив пальцы.

– Конечно, – кивнул Бенколин и вынул из кармана фотографию. – Господин Августин, вы видели когда-нибудь эту юную даму?

Перегнувшись через стол, я увидел кокетливо смотрящее с фотографии удивительно красивое, но лишенное пикантности лицо: девушка лет девятнадцати или двадцати, с живыми темными глазами и безвольным подбородком. В уголке стоял штамп самого модного в Париже фотографа. Безусловно, это была девушка из хорошего общества. Шомон смотрел на матовые серо-черные краски фотографии так, будто они резали ему глаза. Когда Августин закончил изучение карточки, Шомон протянул руку и перевернул фото изображением книзу. В желтом круге света лицо его, изможденное, будто отполированное самумом, было бесстрастно, но в глубине глаз полыхал затаившийся пожар.

– Вы, пожалуйста, вспомните хорошенько, – сказал он. – Она была моей невестой.

– Не знаю, – пожал плечами Августин и зажмурил глаза. – Я… нельзя от меня требовать…

– Вы ее видели? – повторил Бенколин.

– Мсье, что это значит? – возмутился Августин. – Вы все смотрите на меня так, будто я… Что вам угодно? Вы спрашиваете меня об этой карточке? Лицо мне знакомо. Я где-то видел эту девушку, и я никогда никого не забываю. Я всегда изучаю людей, которые приходят ко мне в музей, чтобы схватить… – он вытянул тщедушные ладошки, – чтобы схватить какое-нибудь выражение, оттенок для моих восковых фигур. Понимаете? – Он остановился в нерешительности. Всматриваясь с самым серьезным видом в каждого из нас, он машинально шевелил пальцами, словно разминая воск. – Но я ничего не знаю! Зачем вы вызвали меня сюда? Что я сделал? Я никому не причиняю вреда. Единственное, чего я хочу, – это чтобы меня оставили в покое…

– Девушка на этой фотографии, – пояснил Бенколин, – это мадемуазель Одетта Дюшен. Дочь покойного министра. И теперь она мертва. Последний раз ее видели живой, когда она заходила в Музей Августина, и оттуда она не вышла.

После продолжительного молчания, во время которого старик проводил трясущейся рукой по лицу, сильно нажимая на глаза, Августин жалобно залепетал:

– Господа, я всю свою жизнь был порядочным человеком… Я просто не понимаю, куда вы клоните…

– Она была убита, – продолжал Бенколин. – Ее тело выловили из Сены сегодня днем.

Шомон, глядя на старика через всю комнату остановившимся взглядом, прибавил:

– Вся в синяках. Избитая. И… она умерла от ножевых ран.

Августин глядел на Шомона и Бенколина так, будто они медленно прижимали его штыками к каменной стенке.

– Вы же не думаете, – пробормотал он наконец, – что я…

– Если бы я так думал, – сказал Шомон, внезапно улыбнувшись, – я бы вас придушил на месте. Мы хотим, чтобы вы помогли нам… Насколько я знаю, это уже не первый такой случай; господин Бенколин говорит, что полгода тому назад еще одна девушка зашла в Музей Августина и…

– Я об этом ничего не знал!

– Разумеется, – кивнул Бенколин. – Ваш музей – только одно из мест, которые, как нам известно, она посетила. Мы полагали, что вы, сударь, вне подозрений. Кроме того, ту девушку так и не нашли; не исключено, что она исчезла по собственной воле. Таких случаев сколько угодно.

Невзирая на испуг, Августин заставил себя спокойно встретить пристальный взгляд детектива.

– Почему, – спросил он, – мсье так уверен, что мадемуазель… м-м-м… Дюшен вошла в мой музей и потом из него не вышла?

– Я вам отвечу, – вмешался Шомон. – Я был обручен с мадемуазель Дюшен. Сейчас я в отпуске и нахожусь дома. Мы обручились год назад, и с тех пор я ее не видел. За это время она сильно переменилась… но это к делу не относится. Вчера мадемуазель Дюшен и ее подруга, мадемуазель Мартель, должны были встретиться со мной в пять часов в Павильоне Дофин. Но Одетта повела себя… как-то странно. В четыре часа позвонила мне, сказала, что встречу придется отменить, но никак этого не объяснила. Я позвонил мадемуазель Мартель и выяснил, что и ей сказали то же самое. Я почувствовал, что тут что-то не так, и тут же поехал к мадемуазель Дюшен домой. Когда я приехал, она как раз отъезжала от дома в такси. Я поймал другое и последовал за ней. – Шомон напрягся, на скулах его заиграли желваки. – Не вижу причин оправдывать свои действия. У жениха есть кое-какие права… Особенно я забеспокоился, когда понял, в какой район она направляется: молодой девушке в этих трущобах совсем не место. Одетта отпустила такси перед Музеем Августина. Меня это озадачило: она никогда не говорила, что интересуется восковыми фигурами. Меня так и тянуло войти вслед за ней… но у меня есть своя гордость.

Перед нами стоял человек, никогда не дававший волю чувствам; человек, воспитанный в суровых и благородных канонах, которые Франция веками вырабатывала для своих офицеров. Шомон обвел нас всех взглядом, который не нуждался в комментариях.

– Я прочитал на вывеске, что музей закрывается в пять. Оставалось всего полчаса, и я стал ждать. Когда музей закрылся и она не вышла, я предположил, что она воспользовалась другим выходом. Кроме того, я был рассержен, что пришлось столько времени проторчать без толку на улице. – Подавшись вперед, он задумчиво и требовательно поднял на Августина глаза. – Сегодня, узнав, что она не приходила домой, я отправился в музей, чтобы выяснить, в чем дело, и мне сказали, что в музее нет другого выхода. Как это понять?