Чтение онлайн

Между бровями Бенколина пролегла морщинка. Неодобрительным тоном он сказал:

– Ну… нельзя сказать, чтобы все, мадемуазель. Нет, я бы так не сказал.

Что-то должно было произойти. Это висело в воздухе, хотя я не мог себе представить, в каком направлении будут развиваться события. Но я видел, как пульсирует жилка на лбу у Бенколина – совсем в унисон с тиканьем стенных часов.

– В вашей теории, мадемуазель, что убийца выкрал ключ Клодин Мартель, чтобы проникнуть в клуб, есть одна ошибка, – проговорил детектив. – Нет, нет, лучше скажем, две.

Девушка пожала плечами.

– Во-первых, мадемуазель, вы никак не можете объяснить, зачем убийце нужно было заходить в клуб после убийства… Во-вторых, я просто знаю, что ваша теория неверна.

Он неторопливо поднялся на ноги. Все мы тут же инстинктивно отодвинулись назад, хотя Бенколин был по-прежнему спокоен и даже имел отсутствующий вид. Громко тикали часы.

– Говорите что угодно о моей глупости, мадемуазель. Я с вами согласен! Я вообще чуть было не завалил все это дело. О да. И только сегодня днем – непростительно поздно! – я увидел всю правду. И в этом вовсе не моя заслуга. Убийца намеренно снабдил меня ключами, давая мне шанс догадаться… Вот почему я называю это преступление самым странным за всю мою карьеру… Глупец!

У него неожиданно заблестели глаза, и он расправил плечи. Я окинул взглядом окружающих. Шомон, сгорбившись, сидел в своем кресле. Мари Августин, выпятив нижнюю губу, подалась вперед; на нее падал свет, в котором ее глаза стали цвета черного дерева. Она еще сильнее сжала руку старого Августина.

– Глупец, – повторил Бенколин. В глазах у него снова пропало всякое выражение. – Вы помните, Джефф, я говорил вам днем, что мне следовало бы найти ювелира? Так вот, я это сделал. Вот где он починил часы.

– Какие часы?

Он, казалось, удивился моему вопросу:

– Ну как же… вы же знаете, что мы нашли в проходе крошечные частички стекла? Один еще пристал к кирпичам в стене…

Все молчали. Меня оглушал стук собственного сердца.

– Видите ли, было почти неизбежно, чтобы убийца разбил часы, особенно в таком тесном месте. Когда он ударял девушку ножом… Да, это было почти неизбежно, потому что…

– О чем это вы, черт побери?!

– Потому что, – задумчиво закончил Бенколин, – у полковника Мартеля только одна рука.

Самым обыденным тоном Бенколин продолжал:

– Да. Вот как он убил свою дочь. И я никогда не прощу себе, что был настолько глуп, что не увидел этого с самого начала. Я знал, что она стояла спиной к стене, я понял, что в таком узком месте убийца, должно быть, ударился рукой о стену, когда вытаскивал кинжал, и разбил стекло своих часов… Я только никак не мог понять, каким образом оказалось, что он носил часы на той же руке, в какой держал кинжал.

Его голос доносился как будто издалека. В голове у меня все еще звучали слова: «Вот как он убил свою дочь». Я смотрел на огонь в камине. Эта фраза была настолько не правдоподобной, а значение ее настолько огромным, что я поначалу даже не почувствовал потрясения. Я мог думать только о полутемной библиотеке в саду Сен-Жерменского предместья, где по окнам струились потоки дождя. И там я видел старого коренастого человека с пышными усами и лысой головой – он стоял перед нами в своем прекрасно сшитом дорогом костюме и смотрел на нас тяжелым взглядом. Полковник Мартель.

Раздался громкий возглас, который разбил мое видение на мелкие кусочки.

– Да вы понимаете, что говорите?! – с вызовом произнес Шомон.

Бенколин ответил все так же задумчиво:

– Видите ли, человек, как правило, носит часы на левой руке, если он не левша. Если левша, то на правой, – то есть всегда на руке, противоположной той, которой он пишет или… ударяет ножом. Поэтому я не мог понять, левша убийца или нет, так как часы были на той же самой руке, которой он нанес удар ножом. Но, конечно, человек, у которого только одна рука…

По какой-то необъяснимой причине сама мысль о полковнике Мартеле придавала словам Бенколина весомость, даже несмотря на то, что он обвинял полковника в убийстве. Теперь все происходящее не казалось мне – как во время моих безумных похождений в клубе – бессмысленным дурным сном. Но Шомон, с самым идиотским выражением на лице, рванул Бенколина за руку.

– Я требую, – крикнул он пронзительным голосом, – извинений за то, что вы только что сказали!…

Бенколин пробудился от своих абстракций.

– Да, – сказал он, кивая, – да, вы имеете право знать об этом все. Я сказал вам, это было странное преступление. Странное не только по своим мотивам, но и потому, что этот великолепный старый игрок дал нам спортивный шанс разгадать это. Он не хотел сдаваться добровольно, но он бросил нам в лицо подсказку и, если мы догадаемся, был готов признать свою вину. – Бенколин высвободил руку из пальцев молодого человека. – Спокойно, капитан! Ваше благородство никому не нужно. Полковник уже подтвердил мою догадку.

– Что?… Что?!

– Я говорил с ним по телефону не далее чем пятнадцать минут назад. Да послушайте же! Угомонитесь и позвольте объяснить вам, как все произошло.

Бенколин сел. Шомон, все еще глядя прямо перед собой, прошел к креслу и плюхнулся в него.

– Вы настоящий мистификатор, сударь, – заметила Мари Августин. Бледность ее еще не прошла, она все еще держала отца за рукав, но у нее вырвалось что-то похожее на вздох облегчения. – Неужели это было необходимо? Я подумала, вы хотите обвинить папу.

Она произнесла это пронзительным и злым голосом, а ее отец непонимающе мигал покрасневшими глазами, цокая языком…

– Я тоже так подумал, – кивнул я. – Да вы только что говорили…

– Я просто раздумывал над тем, как повел бы себя по-настоящему любящий отец. Нет, это все равно невероятно! Но сегодня днем я понял, что так оно и было…

– Минуточку! – перебил я. – Все это какое-то сумасшествие. Я все еще ничего не понимаю. Сегодня днем, когда на вас что-то нашло и вы начали вдруг повторять: «Если бы ее отец знал, если бы ее отец знал»… – Передо мной как наяву встала вся эта сцена. – Мне показалось, вы говорили о мадемуазель Августин?

Он кивнул, глядя на меня отсутствующим взглядом:

– Я о ней и говорил. А потом вспомнил о мадемуазель Мартель. Только подумать, каким же невероятным, чудовищным, непростительным болваном я был, что не понял этого раньше! Говорю вам еще раз: я завел все дело в тупик. Вчера вечером мадемуазель Августин могла бы уже сказать нам, кто убийца, потому что наверняка видела, как он входил. Но я… Боже мой! Я был настолько глуп, что считал убийцей члена клуба, которого она прикрывает! Мое собственное непозволительное самомнение – и только оно! – помешало мне задать совершенно очевидный вопрос и получить описание преступника! Самый невежественный патрульный полицейский сделал бы это лучше…