Чтение онлайн

Воцарилась тишина. Только за окном ветер усердно застучал по стеклам голыми ветвями.

Доктор Лавринов сидел неподвижно, изучая Александра. Потом медленно кивнул, и я поняла: после этого всего Дмитрий моего мужа зауважал. Еще бы, не каждый может справиться с внутренними страстями и повернуть курс жизнь в другую сторону…

— Что ж, — сказал он, наконец, — бывает, что трудные времена приводят человека туда, куда он сам бы никогда не пришёл.

Тон доктора стал мягче, дружелюбнее.

Дальше разговор шёл уже легче, теплее. Мы вспоминали детей, приют, планы на будущее. Лавринов временами улыбался, что для него было редкостью, а Александр, хотя всё ещё был сдержан, выглядел гораздо спокойнее и увереннее, чем прежде.

Под конец вечера доктор вдруг спросил, полушутя, полусерьёзно:

— А какие у вас теперь планы на жизнь, Александр?

Муж задумался, потёр подбородок. В его лице вновь появилась знакомая тяжесть.

— Я банкрот, — произнёс он честно. — Но попробую сохранить усадьбу. Буду думать, как восстановить всё… если это ещё возможно.

Я поставила свою чашку на стол и улыбнулась ему.

— Я помогу, — сказала я тихо. — Мы попробуем вместе.

Александр тут же взглянул на меня, и его глаза запылали. В них вспыхнула и надежда, и благодарность, и что-то большее, глубокое и прочное, что не требовало лишних слов.

И в тот вечер мне показалось, что нет на свете ни одной беды, которую мы вместе не смогли бы преодолеть…

Прошло несколько месяцев, и жизнь изменилась так стремительно, что я сама порой не верила в произошедшее.

Александру всё-таки пришлось продать наше прежнее поместье. Шёпотки, скандалы и постоянные пересуды сделали жизнь там невозможной. Вырученных денег едва хватило, чтобы купить небольшую усадьбу в одной из отдалённых деревень.

Столичную суету Александр больше не выносил, а возвращаться к родителям отказался. В столице тоже появляться не хотел — слишком тяжело было переносить чужие взгляды, полные жалости или презрения.

Над Елизаветой состоялся суд. Её признали виновной в убийстве Натальи и в ряде других преступлений. Следствие длилось долго, и в его процессе всплыли шокирующие факты. Её приговорили в пожизненному принудительному содержанию в психиатрической лечебнице…

Продажный чиновник Аркадий Васильевич Шоркин действительно помог сфабриковать обвинение против меня. За это его арестовали и предъявили обвинение. Его позор потряс всё чиновничье сообщество.

Выяснилось также, что лекарь Шаромский, некогда уважаемый член комиссии знаменитых врачей, втайне снабжал Елизавету запрещёнными препаратами. Она платила за них огромные суммы, поддерживая ими своё шаткое душевное равновесие. Шаромского арестовали, ему грозила смертная казнь за незаконную торговлю и участие в заговоре.

Тем временем жизнь в приюте только расцветала.

Мирон и Зося поженились — скромно, по-домашнему, но с такой искренней радостью, что каждый гость был растроган до слёз. Они стали крепким стержнем приюта, настоящими хранителями.

Приют расширили: достроили новое крыло для младших детей, обустроили сад, открыли класс для обучения грамоте. Теперь здесь всегда звучал детский смех, пахло свежим хлебом и яблоками, а в воздухе витала жизнь.

Что до меня… скандал с моим арестом, как ни странно, не навредил моей врачебной практике. Наоборот — пациентов стало даже больше. Всем было безумно интересно увидеть женщину, которая смогла пережить такое и осталась крепко стоять на ногах. Да и мой профессионализм впечатлял. Слава о том, как я лечу людей, распространялась далеко за пределы столицы.

Я часто ездила в приют, жила между двумя домами, а свою деятельность возобновила с новым вдохновением.

Мы с Александром не развелись.

Он изменился. Остепенился. Его жизнь стала проще, честнее. И шаг за шагом мы начали жить вместе — осторожно, будто заново учились быть рядом.

Сначала было трудно. Мы привыкали друг к другу, словно незнакомцы. Я по-прежнему настороженно ловила каждую его интонацию, а он сдержанно и терпеливо принимал мои вспышки недоверия.

Но постепенно лёд тронулся.

Мы переехали в новую усадьбу. Дом был старый, требующий ремонта, но мне он казался прекрасным. Здесь всё было настоящее — ни показного богатства, ни пустого блеска.

В день переезда я упорно таскала сумки и ящики. Александр, сердито хмурясь, требовал, чтобы я ничего не делала, только указывала, где поставить.

— Варвара, оставьте это. Вы женщина, а не грузчик, — ворчал он.

Но я, разумеется, упрямилась и продолжала носить свои вещи.

В какой-то момент в узком коридоре мы столкнулись лбами — я с очередной охапкой книг, он с каким-то ящиком. Александр резко бросил всё на пол. Его глаза сверкнули.

И прежде, чем я успела сказать хоть слово, он шагнул вперёд, обнял меня и горячо поцеловал.

Поцелуй был стремительным, пылким, без всяких оговорок. Я задохнулась в его объятиях, ощущая, как колотится и моё, и его сердце.

Когда Александр наконец оторвался от меня, мы замерли, смотря друг другу в глаза.

— Варя… — прошептал он хрипло. — Ты ведь простила меня, правда?

Я медленно кивнула и улыбнулась:

— Простила, — ответила я, а затем, игриво прищурившись, добавила: — Но помни: потерять доверие снова очень легко. А собрать разбитое на осколки почти невозможно. Надеюсь, я не разочаруюсь в тебе…

— Обещаю! — горячо воскликнул Александр. — Я… больше не живу в дурмане Елизаветы, ни в прямом, ни в переносном смысле. Хотя, — он опустил глаза, — я не могу винить только её. Я сам виноват. Очень виноват.

Он снова поднял на меня взгляд, полный искреннего раскаяния.

— Спасибо, что ты дала мне второй шанс, Варя…

Я улыбнулась снова. И в следующий миг он вновь притянул меня к себе и поцеловал.

На этот раз я пылко ответила ему.

Моё сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. И я поняла: этот человек — с его ошибками, с его болью, с его запоздалой правдой — был теперь моим.

Мы начинали с нуля.

И я верила: у нас получится.

Вечер стоял тихий и ясный. Лёгкий ветер шелестел в высоких травах, а небо над нами растекалось бесконечной синевой, словно его кто-то заботливо вымыл до чистоты.

Мы с Александром стояли у покосившегося забора. Старые доски шатались от любого прикосновения, словно усталые старики. Александр держал в руках молоток и гвозди, я — несколько свежих досок.

— Варвара, — снова проворчал он, — не нужно вам этим заниматься. Дайте сюда.