Чтение онлайн

Я задремала, когда уже всходило солнце, и проснулась в девять. Миша и Вася ещё спали, по крайней мере, не подавали признаков жизни, а по утрам они всегда стучали в стену. Я поскорее оделась, выпила стакан молока и вышла на улицу.

В купальне было всего две дамы. Море бушевало. Волны так сильно ударяли по лестнице, что тряслась вся площадка. Вода была мутная, и не хотелось в неё опускаться. Возле мола стоял ещё не ушедший в Севастополь пароход, и было слышно, как гремели цепи его лебёдки. Я не спеша разделась, подошла к зеркалу в одной сорочке, отстегнула на плече пуговку и спустила её. Я не могла решить, действительно ли я красива; но видела, что сложена не хуже тех красавиц, которых у Миши в альбомах были целые серии. Я повернулась боком, ещё раз посмотрела на своё освещённое солнцем тело и подумала: «Если бы для Равенского было счастьем взять это тело, то я бы отдала его всё, и это было бы моим счастьем»…

Я решила купаться без костюма, так как в этот день мужчин было мало, и никто из них не смотрел в нашу сторону. Но мысли всё шли, и не хотелось двигаться с места.

«Как это ужасно, что я не родилась десятью годами раньше: ведь я могла бы быть его женой… Физически я так же развита, как и двадцатилетние девушки, может быть, потому, что мама — южанка, — но я никогда не буду принадлежать ему. Как это смешно, что мама считает меня ещё девочкой… Ведь она и отпускает меня одну потому, что уверена, будто я способна только восторгаться морем, и что никакое сильное чувство ещё не может родиться в моей душе. Пусть думает!..»

Я сделала несколько шагов по скользкому коврику, которым была обита лестница. На нижней ступеньке волна вдруг хлюпнула и обдала меня до колен. Я вздрогнула, вытянула руки, покачнулась и прыгнула вперёд. На мне не было чепчика, и волосы скоро распустились. Приходилось несколько раз возвращаться на лестницу, чтобы скрутить их. Случайно я посмотрела влево, и на берегу, возле двух лодок, где всегда были одни только лодочники, мне показался стоящим Равенский. Солнце било прямо в глаза, и я не могла решить, действительно ли это он. Прошло, должно быть, с полминуты, пока я пришла в себя и снова бросилась в воду. Я ещё раз посмотрела в ту сторону, но его уже не было.

Когда я вернулась в гостиницу, наши сидели на балконе и пили кофе.

Мама посмотрела на меня через пенсне и сказала:

— Ты, Наташа, или сильно загорела, или на тебя вредно действует купанье. Жёлтая, под глазами коричневые круги; вообще Крым тебе не в пользу.

— Наталия Александровна влюблена… — пробормотал Вася.

— А вы не можете без глупостей!.. — коротко ответила я и испугалась, что покраснею, но не покраснела.

Миша фыркнул. К вечеру мама совсем выздоровела и довольно свободно, хотя и с палкой, ходила по номеру. Завтра с утра, решили ехать на лошадях в Гурзуф. Потом Миша и Вася говорили, что было очень весело; но я чуть с ума не сошла в коляске. Солнце грело. Известковая пыль набивалась в рот и нос. Вася без умолку рассказывал совсем не смешные анекдоты и несколько раз пытался пожать мне ногу. Миша самым серьёзным образом уговаривал маму переехать совсем из Ялты в Гурзуф.

— Здесь и дешевле, и лучше, и интереснее… Ты посмотри только на Аю-Даг! — говорил он.

Обедали мы в ресторане. К счастью, Миша потребовал на закуску зернистой икры, и, к счастью, с нас с четверых взяли за обед пятнадцать рублей с копейками. Мама наотрез отказалась переселяться в Гурзуф.

Я была ужасно рада.

К вечеру я действительно почувствовала себя разбитой и легла спать рано. Мне приснился Равенский, будто он говорит: «Ах, Наташа, Наташа! Вот мне хорошо с вами, очень хорошо, а вчера у меня снова кровь горлом показалась»…

На следующий день мама не пустила меня купаться и позвала доктора. Он всё добивался, не болит ли у меня что; но физически я оказалась здорова. Доктор выписал бромистой кали и уехал. Из головы не выходил сон. Я не знала, что предпринять, и волновалась. К вечеру мне удалось овладеть собой, и я убедила маму, что плохо себя чувствую оттого, что я здесь гуляю гораздо меньше, чем в деревне.

Я ещё два дня не видала Равенского и очень боялась, что начну по ночам бредить. В воскресенье Миша и Вася уехали на пароходе в Севастополь осматривать памятники обороны. Мама побоялась качки, и мы с ней остались. После обеда, когда она прилегла, я умышленно предложила ей пойти погулять в городской сад.

— У меня что-то опять нога побаливает, — иди сама, — ответила мама.

Вынимая из коробки шляпу, я мысленно решила, что сегодня, во что бы то ни стало, буду видеть Равенского и буду говорить с ним искренно как сама с собою. На набережной я взяла извозчика и поехала в Заречье. Мне чуть не сделалось дурно, когда экипаж остановился у знакомого домика. Я вошла прямо во двор и спросила у какой-то женщины:

— Здесь живёт господин Равенский?

— А кто там? — отозвался голос из-за парусиновой занавески одного из балконов. — Ах, это вы…

На крыльце показалась знакомая фигура. Несмотря на жару, Равенский был в пальто и мягкой шляпе. Его глаза смотрели строго и грустно.

Я поздоровалась и несмело выговорила:

— Простите, но меня очень тревожило, почему вы больше не бываете на бульваре, и вообще… хотелось узнать, как вы себя чувствуете. Вы мне нехорошо снились…

Его лицо немного посветлело. Он улыбнулся и сказал:

— А вы даже в сны верите! Сейчас я чувствую себя сносно, а вот дня два назад, действительно, было нехорошо; я даже думал, что плеврит привязался, по доктор разубедил. Ужасный здесь климат: днём жарит, а вечером сыро. Однако, пойдёмте на веранду. В комнату я вас не приглашаю, — там большой беспорядок. Мы, женатые люди, когда остаёмся одни, совсем не умеем устраиваться. Ну, да, слава Богу, уже скоро и домой.

Он подвинул мне стул и сел сам, а потом опять улыбнулся и спросил:

— Ну, так как же я вам снился?

— Мне снилось, будто у вас кровь горлом пошла…

Равенский нахмурился.

— Да, это тоже было… Вот что: ваша матушка знает, что вы отправились ко мне?

— Нет… — ответила я и смело посмотрела ему в глаза.

Чувствовалось всё-таки, что нужно ещё оправдаться, и опять заговорила:

— Если бы в том, что я хочу и хотела вас видеть, было бы что-нибудь дурное, я бы спросила у мамы, можно ли мне поехать к вам; но совесть мне говорит, что ничего дурного нет; а в таких случаях я никого и никогда не спрашиваю, как мне поступать. Меня к вам тянет потому, что вы первый, действительно интересный человек, которого я знаю. И в классе, и не в классе вы говорите так же, как думаете. Вы действительно учите… Другие же, когда говорят, то чувствуется, что слова их — не настоящая правда, и предназначаются только для того, чтобы мы, ученицы, думали так, а не иначе.

— М-г-м… Это не совсем верно. На свете есть очень много людей, гораздо более интересных, чем я; а в классе вам моё преподавание, вероятно, нравится потому, что я сильно отступаю от программы и когда говорю вам, например, о стихотворениях Лермонтова «Парус» или «У врат обители», то рассказываю и о личности поэта, и о том жестоком времени, в которое он жил. А этого не полагается, и даже достаться за это может; но я того мнения, что волков бояться — в лес не ходить, а во-вторых, вообще не надеюсь долго прожить и напоследок стараюсь сделать как можно больше. Вот вы заметили, когда певец кончает арию, то последнюю ноту часто берёт вверх и особенно сильно. Так и я…

Равенский закашлял и замолчал. Мне стало грустно и больше не говорилось. Казалось, что он хочет остаться один. Я думала: «В сущности уже всё сказано. Он знает, что я мучаюсь вопросом о его здоровье, знает, что для него я готова пренебречь мнениями всех людей на свете, знает, что быть с ним — всё моё счастье… А больше ничего и не нужно». Я поднялась со стула и сказала:

— Ну, до свидания! Завтра на бульваре будете?

— Право, не знаю, возможно, что и буду.

— От своих давно имели известия? — спросила я.