Чтение онлайн

Самой лучшей местью за него был бы громкий теракт, совершенный в России руками его убийцы Бешеного, — важно продекламировал Гиз.

А–а-а… — глубокомысленно протянул Улаф.

Он был доволен, что вопрос о его похищении

уже закрылся. Не солгав, что ничего не сказал своим похитителям, Улаф в то же время не поведал Гизу всю правду…

Послушав джаз, он отправился в бар гомосексуалистов, где подцепил юного, похожего на девчонку таиландца и, опасаясь вести его в номер своего роскошного отеля, отправился к тому на квартиру, куда ровно в полночь заявились ребята в масках и буквально сняли его с насмерть перепуганного мальчишки.

Красавец Гиз был бисексуалом и иногда заводил романы с яркими женщинами, убеждая Улафа, что тот его единственный любимый мужчина и потому у него нет никаких поводов для ревности.

Улаф же был чистым гомосексуалистом, которому требовалась частая смена партнеров. По–своему он был очень привязан к Гизу, что, впрочем, отнюдь не мешало ему во время поездок предаваться, как он про себя это называл, «маленьким шалостям».

Гиз подозревал, что любовник ему изменяет, и в глубине души очень ревновал, но делал вид, что не сомневается в верности Улафа.

Понятно, что о последней «маленькой шалости», обернувшейся крупными неприятностями для Гиза, Улаф никак не мог рассказать. Тем более что старший из «масок», войдя, сделал несколько моментальных фотоснимков, на которых наверняка запечатлелись растерянные физиономии Улафа и его случайного возлюбленного…

Ночью окончательно помирившись, на следую- щее утро друзья–любовники вместе отправились в «нору» Гиза. Улаф был единственным, кто был туда допущен. Даже покойный Марсель, несмотря на всю близость к Гизу, никогда там не бывал, хотя примерно представлял, где эта «нора» расположена. Подавляющее большинство союзников и соратников Гиза — ни чеченцы, ни Халид Шейх, ни тем более бен Ладен — об этом убежище и не подозревали. Причиной тому была не только скрытность Гиза, но и местность, где располагалась «нора». Чужаков, особенно выходцев с исламского Востока, там откровенно не любили.

После нечастых поражений Гиз прятался на обширной крестьянской ферме в глуши французской провинции Бретань, неподалеку от маленького городка под названием Монконтур. Ферму эту когда- то отец Гиза подарил родителям его кормилицы. Как у всякого аристократического отпрыска, у младенца Анри была кормилица — дебелая крестьянка из Бретани, у которой было двое своих детей — ровесник Гиза Пьер и дочка Мадлен, на десять лет их старше.

Через несколько лет кормилица заболела лейкемией и умерла; муж, как и положено бретонцу–крестьянину, недолго оставался безутешным вдовцом: дом и скотина настоятельно требовали новой хозяйки.

Тогда-то и подарил отец Гиза родителям кормилицы ферму и в придачу двести гектаров окружающей земли, где имелись леса и луга. Родители держали молочное стадо и вполне процветали до скончания своего века, благодаря в молитвах Бога и щедрого потомка герцогов.

Мальчишкой Анри часто проводил лето вместе с молочным братом. Родители считали, что деревенский воздух и простая крестьянская пища полезны ребенку. Само собой получалось, что Мадлен стала его нянькой и защитницей от Пьера, который был физически покрепче и, несмотря на благородное происхождение молочного братца, частенько того поколачивал. Первое время маленький Анри прятался в длинных юбках своей дорогой нянюшки Мади, но потом стал давать отпор всем обидчикам и довольно скоро благодаря уму и изобретательности превратился в главного заводилу всех проказ местных мальчишек: на ферме проживало несколько семей работников.

Теперь хозяином фермы был Пьер, почитавший Анри так, как почитали крестьяне своих помещиков в далекие средние века. Что же касается Мади, то она просто боготворила своего «малыша» Анри.

Широко бытует представление о французских женщинах как о стройных и хрупких существах; так вот Мади этому образу никак не соответствовала. С детства она была девицей крупной, с огромными бесформенными ступнями, толстыми ляжками и икрами и не влезавшим ни в какие лифчики бюстом. Замуж она так и не вышла, хотя к ней сватались парни со всей округи; девица она была работящая и с хорошим приданым, но презрительно смерив очередного претендента оценивающим взглядом, только презрительно фыркала и всем отказывала.

Пьер правил на ферме железной рукой, авторитет его был непререкаем, а он сам во всем подчинялся Гизу. Местные парни, конечно, не владели искусством рукопашного боя, как те арабы и чеченцы, что бросили вызов Савелию в подвале тбилисского дома Гиза, но они умели виртуозно метать ножи и физической силой обладали отменной. К Гизу они относились с искренним почтением и благоговением и при виде его кланялись чуть ли не до земли. В случае каких-то непредвиденных обстоятельств Пьер мог выставить на защиту своего хозяина человек двадцать пять.

Единственное, что могло поколебать преданность этих простых людей, — весть о том, что их любимый хозяин поменял веру предков и перешел в ислам. Все местные были правоверными католиками, регулярно посещали церковь в Монконтуре и исповедовались в своих ничтожных деревенских грехах у старенького кюре.

Для поддержания образа Гиз по воскресеньям посещал церковь и иногда даже беседовал с отцом Жеромом, который, будучи простым деревенским священником, немного побаивался этого потомка древнего рода.

Гиз щедро жертвовал на церковь, а отец Жером, в свою очередь, никогда не настаивал, чтобы тот у него исповедовался, справедливо полагая, что у больших людей и грехи большие и ему, старику, лучше о них не слышать. Однако регулярно молился о здравии и процветании изменившего вере предков, о чем бедняга кюре, конечно, не догадывался.

Самым верным Гизу человеком во всей Франции, а может, и вообще на земле, была его дорогая Мади. Она обожала его как ребенка, отдавая ему нерастраченные материнские чувства. Он так привык к ее заботе и опеке, что очень часто возил ее за собой даже в мусульманские страны. Гиз никогда не доверял женщинам, считая их существами подлыми и коварными. Единственной из всего женского рода, кому он верил безгранично, была его Мади.

Готовить особенно изысканные блюда она не умела, но все ее кушанья Гиз поглощал с аппетитом, поскольку только в этом случае был уверен, что его не отравят.

На этот раз Гиз отсутствовал несколько месяцев, и потому встреча с Мади по возвращении была исключительно трогательной: она заключила в свои объятия его ухоженное, натренированное тело и осыпала его лицо нежными поцелуями.

Беднягу Улафа от отвращения чуть не стошнило, и он отвернулся.

— Прилетел наконец, мой голубок! — почти басом проворковала Мадлен. — Надеюсь, ты на этот раз домой надолго?

И Пьер, и Мадлен считали, что настоящий дом их хозяина здесь, и крайне не любили его огромный дом недалеко от Версаля, где, правда, Мадлен приходилось бывать довольно часто, и она постоянно ворчала на старика–дворецкого, служившего еще отцу Гиза. Ничто не могло поколебать ее уверенность в том, что там за ее «голубком» ухаживают плохо.

В Бретани Гиз действительно отдыхал и душой, и телом. Здесь ему было уютно и спокойно. В обширной пристройке к старому дому, сложенной из точно такого же серого, грубо обтесанного камня, ему были оборудованы роскошная спальня и кабинет, оснащенный всеми современными средствами связи. Имелись и тренировочный зал, и три гостевые комнаты, одну из которых обычно занимал Улаф, а две другие всегда пустовали. В покои хозяина никто, кроме Мади и Пьера, не допускался, а снаружи пристройка выглядела как и основной дом, так что никто не мог догадаться, какая роскошь таится за прочными стенами.