Чтение онлайн

59. ИНГА И ХЕННЕКЕ

Благодаря тому, что Инге был слышен бой часов на отдаленной кирхе, она могла отмечать время происходящего в доме и вне его. Бой был характерный: словно ударяли молотком по треснувшему колоколу. Фиксируя эти удары, Инга узнала, что в шесть утра невысоко над домом проходит самолет. По работе мотора можно было судить, что самолет идет на снижение, вероятно, на посадку. Вскоре после шести вечера проходил второй самолет, но у него моторы работали на полную мощность - он набирал высоту. Отсюда простой вывод: неподалеку расположен аэродром гражданской авиации, где совершают посадку два самолета в день, идущие в противоположных направлениях. Итак, следует запомнить: прилет около шести утра, отлет в шесть вечера. Вскоре после прилета вечернего самолета была слышна музыка, - вчера и сегодня. Это было не радио, а симфонический оркестр. Инга заслушалась: играли увертюру к Тангейзеру, за нею Летучего Голландца. Значит, ориентир номер два: во вторник исполнялся Вагнер.

Днем вокруг дома царила тишина. Изредка слышался гудок пробегающего где-то по соседству автомобиля, но Инга не могла определить ни расстояния до дороги, где проходили машины, ни направления, в каком дорога была расположена. Еще одним звуком, непрестанно доносившимся до слуха Инги, был скрип флюгера над головой - характерный скрежет жести, который ни с чем нельзя спутать. Вечерами, когда воздух становился неподвижен, флюгер умолкал. С заходом солнца начинался где-то неподалеку оглушительный лягушачий концерт. Судя по его силе, в недалеком болоте гнездились миллионы горластых музыкантов. Слушая их, Инга забывала о том, где находится, что с нею, - ей смутно виделось далекое детство на родине: широкая река и камыши, а в камышах лягушки, миллионы лягушек, делавших вечернюю зарю самым шумным временем суток...

Шаги на лестнице. Инга их уже знает - господа похитители несут ей ужин.

Инга съела суп из бобов и долго обсасывала крохотную косточку, долженствующую, по-видимому, изображать мясо в супе. За этим занятием она машинально разглядывала вензель на ободке тарелки - такой толстой, что ею, при умелом пользовании, можно раскроить человеку череп... Что важнее: этот вензель, которого Инга не может распутать, или то, что эта тарелка может служить орудием обороны?.. Все зависит от случая... Она где-то читала, что в известных "событиях 30 июня 1934 года", когда Гитлер разделался с главарями штурмовых отрядов, нацисты начали расправу с того, что пивными кружками раскроили черепа нескольким десяткам приверженцев Рема. Значит, и эта вот тяжелая кружка - тоже оружие? Правда, данному экземпляру не хватает ручки, но может быть в следующий раз почтенные хозяева дадут Инге другую кружку - с ручкой? Ну-ка, прикинем ее вес на руку... Ничего себе! В соединении с ловко пущенной тарелкой это уже кое-что! Во всяком случае, до момента, пока удастся овладеть пистолетом одного из тюремщиков (не будут же они всегда являться вдвоем, если Инга будет себя хорошо вести).

Итак - тарелка и кружка, - не эта, у которой отбита ручка и край... Впрочем, отбитый край - обстоятельство положительное, а не отрицательное, когда речь идет о кружке, которая должна служить оружием... А разве не может служить оружием и сковородка, на которой уже несколько раз приносили картофель? Правда, Инга отметила, что ручка у этой сковородки едва держится, но может быть двух оставшихся заклепок (из четырех) хватит, чтобы сковородка не оторвалась при первом же ударе, какой можно ею нанести. Ведь заклепки расположены по диагонали и должны держать ручку. Сражались же когда-то булавами! А чем большая железная сковородка хуже булавы. Нужно только хорошенько приловчиться к действию таким холодным оружием... От подобных бодрых мыслей Инге показалось, что даже ячменный кофе сегодня лучше - он не воняет затхлым кофейником, который эти господа, вероятно, не давали себе труда прополаскивать.

Инга с издевательской вежливостью поблагодарила своих тюремщиков за ужин.

В узкую щелочку между ставнем и косяком окна Инга смотрела на то, как ветер гонит зеленые волны по расстилающемуся неподалеку полю. Ей была видна еще и половина дерева. Его ветви, качаемые ветром, то появлялись в поле зрения Инги, то снова исчезали. И тут неожиданная мысль пришла ей на ум: если хорошенько изучить направление ветра, то можно доверить ему записку сигнал бедствия, адресованный первому порядочному человеку.

Искать бумагу долго не пришлось - стены мансарды были оклеены обоями. Во многих местах старые обои висели клочьями, и легко можно было оторвать кусочек так, что никто этого и не заметит. Карандаш?.. Инга зубами расщепила косточку, взятую в миске, - карандаш был готов. Она знала, что наблюдать за нею могут и в замочную скважину и могут проделать для этого отверстие в любой перегородке. Поэтому, прежде чем приступить к писанию, внимательно изучила стены: наружных можно было не опасаться, внутренней была только та, с дверью. Значит, писать нужно стоя спиною к двери. Занимаясь этими важными делами, приходилось двигаться по комнате в чулках, чтобы не слышно было шагов. От этого у Инги совершенно застыли ноги, и самой ей стало холодно. Когда в мансарду заглянул Хеннеке, она пожаловалась на холод, и, к ее удивлению, он принес электрическую плитку, чайник с водой и большую чашку. На чашке был тот же замысловатый, синий вензель.

– Согревайтесь, - тихонько сказал Хеннеке.
– Только не шумите, а то попадет нам обоим.
– И он тут же поспешно вышел, очевидно, опасаясь начальника.

Инга с удовольствием согрелась чашкой кипятку и принялась за письмо. Это было нелегко: она решила писать в темноте и лежа. Притом клочок бумаги был очень мал, и приходилось рассчитывать каждое движение крошечного перышка с точностью до миллиметра. Работая таким образом, Инга пришла к выводу, что удобнее действовать с закрытыми глазами. Перед ее мысленным взором с ясностью вставала записка и все то, что должно было быть на ней изображено.

Но так ей только казалось: если бы она увидела при свете то, что получилось! Текст существовал только в воображении автора: буквы налезали друг на друга, строчки расползались. К тому же кофе, заменявшее чернила, оставило едва заметный след. Одним словом, все было совершенно неудобочитаемо. Но Инга продолжала терпеливо, как ювелир-филигранщик, выводить то, что считала буквами, и мужественно складывала их в слова и строки. Была ли она так увлечена этим занятием или один из ее стражей действительно подкрался столь тихо, что его нельзя было услышать, но в момент наибольшего напряжения, когда Инга старалась наименьшим числом слов дать ясное представление о своем положении, в комнате вспыхнул яркий свет и в дверях появилась фигура предводителя. Тюремщик молча смотрел на нее, сделал было шаг к постели, но, передумав, вернулся в коридор и крикнул в гулкое пространство дома:

– Эй, Хеннеке, поднимись сюда!

Первым движением Инги было попытаться сунуть записку в рот, но бумага была слишком жесткой, заскорузлой от старого клея. Такую не проглотишь.

Взгляд Инги лихорадочно ощупывал все, что было вокруг пригодного для сокрытия записки. В поле зрения, словно в насмешку, то и дело попадал только чайник, над которым вилась уютная струйка пара. А в коридоре уже слышался топот Хеннеке. Тогда Инга протянула руку и, неслышно приподняв крышку чайника, сунула под нее записку - прямо в бурлящий кипяток. Ее пальцы едва отделились от крышки, как в комнату вбежали оба немца. Инга с нескрываемым удовольствием следила за стараниями старшего из тюремщиков найти записку. Он свирепо крикнул Хеннеке:

– Ищи же, черт побери! Мы не уйдем, пока не найдем того, что она писала.

А Инга спокойно сказала, обращаясь к Хеннеке:

– Пожалуйста, выдерните штепсель, а то может распаяться чайник.

Час обыска не дал ничего. Тюремщик, ругаясь, пошел прочь.

– До приезда Макса не велено их трогать, а то бы я вытряс из нее записку вместе с душой, - сказал он следовавшему за ним Хеннеке.

– Где запропастился этот Макс?
– недовольно проворчал Хеннеке.

– Наверно, не ладится что-нибудь с документами для переезда демаркации, - ответил старший.
– Эти "восточные" смотрят теперь в оба. С липой не суйся.

– Кончится тем, что нас тут накроют, как крыс в мышеловке, - продолжал ворчать Хеннеке.

– Но, но! Без нервов, пожалуйста!.. Это убежище законспирировано так, что можно жить хоть год - полиции в голову не придет сюда заглядывать...

Дверь за ними, наконец, затворилась, и Инга слышала, как оба спустились в нижний этаж. В первый раз за время этого вынужденного путешествия и плена Инга пала духом. Она опустила голову на подушку и крепко сжала зубы, чтобы удержать слезы.

Было раннее утро, когда Инга проснулась от шороха у двери. Первые лучи солнца золотили узкую полоску на потолке комнаты. В полумраке комнаты она узнала Хеннеке. Он шел на носках. Под его шагами едва слышно поскрипывал пол. Инга с удивлением увидела, что указательный палец Хеннеке прижат к губам в знак необходимости соблюдать молчание. Он жестом предложил ей встать и отвернулся, пока она одевалась. Инга сама не знала, почему она безропотно выполняет эти молчаливые приказы. Но, следуя им, она так же неслышно, держа в руках туфли, спустилась следом за Хеннеке и вышла в садик. Утренний холод заставил ее съежиться. Хеннеке был уже у калитки, когда она ступила на холодный гравий дорожки. Скрип ее собственных шагов показался ей невероятно громким, и она невольно почти бегом преодолела расстояние от крыльца до ограды, словно от этого гравий меньше скрипел.