Чтение онлайн

Хронист, портящий летопись или позволяющий это сделать кому-то еще? Скорее куры заклюют белую росомаху! Трактир «Три петуха»…

На вывеске единственного в Гехте трактира местный художник намалевал двух петухов, восхваляющих третьего. Превозносимый кочет повернут к посетителям грудью и то ли расправляет крылья, то ли подбоченивается. Физиономией (если таковая бывает у птиц) он донельзя похож на хозяина заведения почтенного Эмиля Кёккена.

Хельга, Оле и Торгрим сидели за столом в углу. Видимо, только что пришли. Стражник увлеченно махал хозяину заведения рукой с тремя оттопыренными пальцами. Увидев меня, отогнул еще один. Почтенный Эмиль кивнул и поставил на поднос четыре кружки с зеленым пивом.

– Разбавленное небось? – спросил Оле, отхлебнув.

– А то! – покладисто согласился трактирщик.

– Во кощун! – восхитился Сван. – И не боишься признаваться?

– А чего? В морду дашь? Так в следующий раз я тебе наливать не буду. Трактир-то приличный один! Или капитан стражи в кабак пойдет, с хамлом всяким тамошнее пойло тянуть? Дед говорил, нас даже в бунт, когда Пестрые улицы громили, палить не осмелились. Чего кушать будете?

Оле, широкая душа, заказал обед на всех и повернулся к Хельге, продолжая начатый ранее разговор:

– Он принес Драчуна, бросил его и ушел спиной вперед, ступая на собственные следы, чтобы покойник после не нашел его и не начал мстить. Это так, а иначе можно решить, будто почтенная Гудрун ходила не в кладовку за стевией, а поднялась на второй этаж, свесилась из окна и зарубила Рэва сломанной гребенкой для вычесывания кхарнов! В это ты больше веришь?

Хельга качает головой, но светлые прямые брови упрямо сдвинуты. Не будет сестре покоя, пока не вывернет это дело наизнанку. И нас всех вместе с ним…

Мой учитель, верно, почуяв приближение трудных времен, поднялся.

– Приятно вам пировать, а меня ждут Закатные ворота. Сегодня приходит караван из Лохольма…

– Ты стервятник, Торгрим! – Оле указал на хрониста полуобглоданной куриной ножкой. – Пользуешься трудами честных стражников. Разузнал что хотел и полетел за новой добычей, а нам тащить Эмилю всю грязную посуду! Расскажешь потом, что слышно в Лохольме и на трактах…

Служанку почтенный Эмиль Кёккен не держит из жадности. Еду и пиво посетителям подает сам, не особо при этом торопясь. Обратно же миски и кружки каждый гость должен приносить собственноручно. И горе тому, кто улизнет, оставив посуду на столе: в следующий раз в единственном в городе трактире и сухую кость не получишь.

Почтенный кормилец придирчиво разглядывает висящую над стойкой бронзовую дощечку. Углядел что-то, плюнул на малозаметное пятнышко и яростно стер его тряпкой. Табличка воссияла новым светом.

«В двенадцатый год правления Альбериха Непоседливого, 27-й день зимы почтил Его Величество трактир сей новооткрытый своим присутствием».

Говорят, что снежинки – это души умерших, которым разрешено остаться в этом мире. Тем, кто при жизни был особо благ и праведен, дозволено приближаться к людям и даже опускаться на них. Вот творишь ты какую-нибудь шкоду, а на рукаве у тебя как раз примостилась душенька любимой бабушки… Впрочем, многие утверждают, что к народу цепляются исключительно души покойных стражей из Палаты Истины. Мол, их рвение и после смерти не утихает…

Мы с Хельгой идем на кладбище.

В Дырявых горах, где в глубоких шахтах, тянущихся к чреву земли, рудокопы добывают металлы и серый Дракон Полудня Мед, покровитель ремесел, раздувает пламя в кузнечных горнах, тела умерших сжигают. Пепел ссыпают в медный кувшин и хранят в семье. У нас не так.

Белая поляна за городской стеной, в стороне от наезженных трактов. Ровная, спокойная… Как застеленная постель…

Могильщики уже ждали нас, неторопливо насыпали в железный короб раскаленные угли. Сивые от старости кхарны – один запряжен в печку на полозьях, другой в сани с телом Рэва Драчуна – равнодушно перетирали челюстями жвачку. И никого больше.

Труп Рэва три дня пролежал на леднике в казармах городской стражи. Друзья и родственники могли забрать его, но никто не захотел озаботиться похоронами первого вора Гехта.

Один из могильщиков подошел к нам.

– За казенный счет, значит, покойничка-то оприходуем, по-простому?

– Да.

– Ну так можно опускать, готово все.

– Подождите.

Я думал, что Хельга хочет еще раз осмотреть раны убитого, но сестра склонилась над его сапогами.

– Ларс, видишь?

Сапоги как сапоги, полгорода в таких ходит. Вот только на каблуках маленькими гвоздиками набиты буквы Р и Д.

– Следы?

– В точности! – кивнула Хельга. – Кое-где смазанные, как если бы человек бежал, оскользаясь. Носок пропечатан лучше каблука. Если бы потом пятился, давил бы на пятку. Да и нелегко это, идти спиной вперед, всякий раз наступая точно на свой след. Благодарю, хессе, можете приступать.

Могильщики неторопливо продели кованые жерди в петли на краях короба и сноровисто вытащили его из протаенной в вечном снегу ямы. Так же спокойно, деловито опустили в могилу тело Рэва Драчуна. Когда края упокоища застынут, могильщики станут потихоньку лить в него воду. Через несколько часов яма заполнится и лед прочно скует лежащего в ней мертвеца. Обычно на могилу кладут каменную или, люди побогаче, деревянную плиту с именем усопшего и датами жизни. Она закрывает тело от ног до подбородка. Как одеяло. Если прийти на могилу, то лицо умершего еще можно увидеть. Сквозь лед… И так до нового снега…

Могильщики придирчиво осматривали края ямы.

– Эх, человече! – вздохнул один из них. – И что за охота была жить так, что на похороны твои только прознатчик да хронист явились!

– И те за своей надобностью… – покачал головой второй копатель.

В могилу полились первые струйки воды.

За грибами нужен глаз да глаз. Не углядишь, мигом перевалят через край ящика и расползутся по дому. Выковыривай их потом из всех щелей. Недавно сапожник Андреас решил отпраздновать то, что жена с детьми убыла навестить свою премногоуважаемую матушку, и впал в трехдневный запой. Оставленные без присмотра грибы быстро отыскали щели в стенах дома, пробрались сквозь них и пышно разрослись на улице.

Жаль, что не догадался попросить у Андреаса шляпку покрупнее. Хотя теперь сапожник про грибы слышать не может. Лучше объясняться с родной домоправительницей, чем спасаться от разъяренного соседа.

Гудрун удалилась на базар. Целую неделю наша домоправительница вычесывала кхарнов – моего серого Скима и рыжего Хельгиного Рёда, а теперь сговорилась обменять шерсть тючок к тючку на белую и желтую. Еще прозвучали слова «молоко» и «новая кастрюля». Если нянька вернется раньше, чем через пять тиме, то это не Гудрун, а принявший ее облик злобный тилл. Время есть, но надо успеть многое.

Оранжерея – вторая после кухни часть запретных владений Гудрун. Еще только поселившись в Гехте, старая нянька извела половину сбережений Хельги на оплату трудов стекольных дел мастера, а вторую – на саженцы и семена из городской оранжереи. Восемь недель мы с сестрой питались хуже, чем злодеи в тюрьме, растягивая привезенные из дому припасы, зато теперь можно не покупать на рынке ни укроп, ни сладкую стевию, ни терпкие ягоды хвостовника. Это и многое другое Гудрун выращивает сама. Она подступалась даже к голубой сосне, но с разочарованием узнала, что хвою с нее можно будет брать только через пятьдесят лет, а срезать без вреда для дерева кору для заваривания барка – и вовсе через столетия.