Чтение онлайн

— Да, это… — начинаю я, но дальше не успеваю, потому что учительская взрывается восторгами.

— Ну наконец-то! — восклицает Нина Петровна. — А то мы уж думали, что не дождемся, Любочка!

— Кто он? Кто этот герой? — завуч наклоняется ближе, её глаза сверкают любопытством.

— Мирон Дорофеев, — бормочу я, чувствуя, как жар добирается даже до корней волос.

На секунду в учительской становится так тихо, что можно услышать, как где-то капает вода.

— Мирон Дорофеев?! — выдыхает Лариса Ивановна. Хотя, признаться, думаю, что она лукавит. Мирон ведь не раз встречал меня с работы, хотя мы и старались сильно не афишировать. — Чемпион?! Ваш ученик?! Его отец?!

— Да, он самый, — я киваю, понимая, что уже поздно скрываться.

И тут всё начинается. Вопросы, восторги, ахи, охи. Даже Лариса Ивановна, которая обычно держит лицо, пускается в расспросы: где познакомились, как он сделал предложение, и всё в таком духе. Я отвечаю, но всё равно чувствую себя так, будто меня только что раскрутили на карусели.

Вечером в школе — шум и суета. Новогодний капустник старшеклассников, а после него — дискотека. Все учителя на дежурстве, несколько из родителей тоже.

Зал украшен снежинками, гирляндами, мишурой. Старшеклассники красиво одетые, некоторые девочки с таким макияжем, что, кажется, они больше готовы к подиуму, чем к школьной вечеринке. Музыка гремит на весь спортзал, свет мигает разноцветными пятнами. Педагог-организатор и завуч по воспитательной работе в мыле.

Я стою у стены, наблюдаю за всем этим шумным весельем. Коллеги где-то рядом, переговариваются. Иногда кто-то делает замечание слишком шумным детям, но в целом атмосфера теплая. Даже мне, которая всё ещё пытается прийти в себя от утренних восторгов в учительской, удаётся расслабиться. Но, наверное, ещё и потому, что мой класс в этой тусовке не участвует — мелкие ещё слишком. Это классным руководителям девятых, десятых и одиннадцатых завтра у директора на ковре стоять.

И тут я замечаю его.

Мирон входит в спортзал, как всегда, уверенно, но без лишнего пафоса. Хотя нет, сзади на его толстовке написано “Чемпион”. Без пафоса никак.

Я улыбаюсь, качая головой. Ну а что? Чемпион же? Чемпион!

А я невеста чемпиона. Надо себе тоже надпись на толстовке заказать в фотоателье.

Он окидывает взглядом зал, и на его лице появляется лёгкая усмешка. Глаза сразу находят меня, и я чувствую, как внутри становится тепло.

Его перехватывает директриса и говорит, что она очень признательна таким ответственным родителям, готовым дежурить вечером на школьной дискотеке.

Мирон подходит ближе, кивая нескольким родителям, которые смотрят на него с уважением. Потом оказывается рядом, встаёт рядом со мной, как будто мы просто встретились на обычной прогулке.

— Привет, Кошка, — шепчет он, слегка касаясь моей руки.

— Привет, — улыбаюсь я. — Что ты здесь делаешь? Тебе не скучно?

— Да ну, — пожимает плечами. — Я же не ради вечеринки сюда пришел.

Я закатываю глаза, но не могу скрыть улыбки.

Мирон усмехается, а потом наклоняется ближе.

— У тебя есть минутка? — спрашивает он тихо.

— Для тебя — может быть, — отвечаю, чувствуя, как в его глазах появляется озорной огонёк.

— Тогда пойдём, — он мягко берёт меня за руку и ведёт в сторону.

Мы выходим из спортзала, и он тянет меня на второй этаж через тёмные школьные коридоры. Прямо к моему кабинету.

— Так, стоп. Ты чего это задумал? — спрашиваю я.

— Ну-у-у-у как что, — притягивает меня к себе и мурлычет в ухо. — Должен же я когда-нибудь трахнуть училку моего сына?

— Ты вообще-то уже, — напоминаю ему со смешком, а у самой внутри начинает пожар разгораться.

— Это другое.

Я прикрываю глаза, пока он целует меня за ухом. Чувствую, как весь вибрирует от желания. И меня заражает им.

— Только при одном условии.

Женщина я или нет, хе-хе.

— Проси всё, что хочешь, — у моего чемпиона явно мозг уже в трусы стёк.

— Ты согласишься на операцию.

Мирон замирает и, чуть отстранившись, смотрит мне в глаза.

— Люб…

— Да, Мирон. Ты сделаешь операцию и вернешься в спорт. А там уже решишь, надо оно тебе или нет.

Вчера он мне так и заявил — рука больше не даёт возможности заниматься спортом. А операцию не хочет делать, говорит, что хватит с него махать кулаками.

Но я-то вижу. Вижу, что ему не хватит. Что просто не хочет он лишних тревог для меня по типу пускающих по нему слюни блогерш.

А я такой ответственности не хочу. Помню его на ринге — это его жизнь. Это важно для него.

Вот пусть руку лечит и снова возвращается к тренировкам. Тогда и решит, чего ему хочется. Именно ему, а не в угоду мне. Я буду любить его любого, будь он хоть чемпионом, хоть картошку пусть в загородном доме выращивает и на рыбалку ходит.

Мягко надавливаю ему на внутреннюю сторону бедра указательным пальцем и медленно веду вверх к паху, а у него зрачки расширяются так, что вот-вот поглотит меня эта тьма, затянет.

— Решай.… — шепчу соблазнительно.

— Кошка, — выдыхает горячо, — блядь… ты просто дьяволица.

Он закидывает меня на плечо, а я зажимаю рот рукой, чтобы не вскрикнуть, а потом мы закрываемся в моём кабинете….

Мы сидим за столом, когда часы только пробили десять, и провожаем старый год. Баба Шура на своем месте, в большом глубоком кресле, на плечах уютный шерстяной платок, с гордо поднятым подбородком. Ей пришлось сильно постараться, чтобы доктор отпустил её домой на новогодние праздники, но вот она тут, любуется новой сверкающей брошью, которую к празднику подарил ей любимый внук.

Игорь с важным видом передвигает салатницу, пытаясь дотянуться до бабушкиного любимого компота.

— Ба, ну ты зачем вот все эти салаты стружила? — качает головой Мирон. — Мы же с Любой сказали, что принесём всё на стол.

— Мироша, ну а как без оливье-то и мимозы? — вскидывает брови баба Шура. — Традиции — важная вещь в нашей жизни, внучек. Без них люди как неприякаянные.

— Смотри только, чтобы потом не хлопотала, слышишь? — Мирон смягчается, но всё ещё хмурится. — Завтра Игорь всё помоет. А то доктору твоему скажу.

— Ты мне тут не угрожай, ну! — баба Шура грозит пальцем, но в глазах светится улыбка и любовь.

Надо же, какие они. У меня семья вон полная — и мать, и отец. И бабушки с дедушками в полном комплекте. Только вот мы с Лилей никогда не чувствовали такого тепла. Поначалу, лет до двенадцати, к столу нас не пускали, говорили, что ночью дети должны спать и нечего уши развешивать, сидеть со взрослыми. А потом мама и папа стали уходить к друзьям, а нас с собой не брали. Отправляли спать. Мы с сестрой сами тайно вставали и смотрели “Голубой огонёк” часов до трёх ночи, ели мандаринки, а потом шли спать.