Учитель для канарейки
Шрифт:
И, как обычно, разговор завершился тем, что я выиграл битву, однако проиграл войну.
Время шло, и, надо признать, холмсовы пчелы процветали. Его жалили все меньше и, наконец, перестали жалить совсем. Он стал более ловко справляться с дымом и сеткой, да и доверие пчел к нему возросло. Со временем отпала необходимость в визитах и телеграммах Шермана. В конце концов Холмс вовсе отказался от сетки, и бродил среди своих ульев как желанный — или даже почетный — гость.
Моему скептицизму и недоверию был нанесен серьезный удар, когда, явившись на ферму по приглашению Холмса в конце 1910 года, я впервые испробовал мед, который он ухитрился достать из своего улья. Мед был так непередаваемо вкусен и так хорошо шел с пышками и ячменными лепешками, что даже миссис Хадсон перестала возражать против эксцентрического увлечения Холмса.
— А знаете, сэр, — объявила она за завтраком в то воскресенье, — мы могли бы получить немало денег, если бы продавали его.
У меня возникло подозрение, что она специально ждала моего приезда, чтобы поднять эту тему, как будто рассчитывала на мою поддержку.
— Вы действительно так думаете, миссис Хадсон? — Холмс на мгновенье перестал намазывать мед на ломтик тоста с маслом.
— Никаких сомнений, сэр. Мы могли бы печатать собственные ярлычки, и Билл отвозил бы горшочки в Лондон — или другое место, где вы завели бы лавку, — добавила миссис Хадсон, заметив, что Холмс начинает молча подсмеиваться. — Я только предложила, — заключила она оскорбленным тоном.
— Миссис Хадсон, вы должны простить меня. Вы сделали капитальное предложение, и я обдумаю его со всем вниманием.
— Мое главное возражение, — сообщил он, когда миссис Хадсон убрала посуду, — в том, что я поселился здесь с намерением удалиться на покой. Я хотел потихоньку продолжать свои исследования, может быть, написать что-нибудь о содержании пчел, но я вовсе не собирался заниматься торговлей [4] . Боюсь, что «Особый мед Шерлока Холмса» грозит лишить меня доброй доли той праздности, ради которой я сюда переехал.
Итоги работы с пчелами Холмс подвел в изданном частным образом классическом труде «Практический справочник по разведению пчел и некоторые наблюдения по сегрегации матки» (1914).
Время шло, и мои воскресные посещения становились все реже. Расстояние меж нами было невелико, однако практика и домашняя жизнь поглощали порядочную долю моего времени [5] .
Я знал, что Холмс иногда выбирается в город, но никогда не встречался с ним во время его приездов. Великого детектива удавалось выманить из провинции, когда полиции нашей растерянной столицы требовались его услуги. В редких случаях, когда к нему обращались за советом, Холмс не отказывался помочь. Ему нравилось оставаться в курсе событий, как он сам выражался, как будто он хотел лишний раз убедиться, что не утратил своих способностей.
О жизни Уотсона в этот период известно мало. Очевидно, он снова женился, однако, где он практиковал, осталось невыясненным.
Насколько мне известно, Холмс приезжал в Лондон трижды. В первом случае к нему обратились по поводу похищенного тигра; во втором — он расследовал дело Крысолова; а обстоятельства третьего я не имею права разглашать. Возможно, когда-нибудь я опишу ход этих дел, при том, что, по крайней мере, одно из них могло стоить коронованных голов одной европейской династии [6] .
Только в июне 1912 года Холмсу удалось уговорить меня провести три недели с моим старым другом, в благодатной праздности и в обществе пчел.
Никаких документов по поводу этих трех поездок в Лондон не сохранилось. Холмс постарался создать впечатление, что все это время он пребывал у себя в холмах.
Что касается дела мертвой королевы, над чьим трупом мы размышляли теперь, Холмс с легкостью раскрыл его, обвинив в убийстве недавний мороз. Несколько трутней скончались в то же самое время, и Холмс заключил, что виновно в этом было внезапное ночное падение температуры. К этому времени он стал таким специалистом по пчелам, что я не рискнул подвергать его суждения сомнению.
— И тут не только пчелы, сэр, — потихоньку сообщила мне миссис Хадсон на кухне однажды утром.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что перед самым вашим приездом у нас тут побывал министр иностранных дел, — поделилась она таинственным шепотком. — И разговор шел не о пчелах, — она пожала плечами. — Но хозяин не согласился иметь с ним дело. У сэра Эдуарда был не слишком довольный вид, когда он уезжал на станцию [7] .
Я счел за лучшее не вмешиваться в такие дела.
Дни проходили с приятностью, и я сам удивлялся тому, что скучать совершенно не приходилось. Холмс по-прежнему выписывал всю ежедневную прессу, но теперь прочитывал газеты полностью, тогда как раньше он ограничивался просмотром сообщений о смертях и описания особо страшных или скандальных преступлений.
В то время министром иностранных дел был сэр Эдуард Грей.
— Похоже, нападки на доктора Фрейда продолжаются, — заметил он по поводу одной статьи на третьей странице. Мало кому известно о том, что Холмс знал доктора из Вены — автора противоречивых теорий — однако, мне запрещено распространяться об обстоятельствах их знакомства [8] .
— Никак не могут принять его теории, — согласился я, — я тоже читал статью о недавних выступлениях Фрейда в Америке [9] .
— А в результате они не могут понять и напрасно осуждают человека, — Холмс печально покачал головой и потянулся за новой вишенкой. — Они совершенно не понимают главного.
Историю отношений Холмса с Зигмундом Фрейдом Уотсон описал только в 1939 году. Так называемый «текст Свинглайна-Добсона» (названный по имени стенографа, записавшего историю со слов стареющего Уотсона) был обнаружен только тридцать лет спустя и опубликован в 1974 году под заглавием «Раствор в семь процентов».
Уотсона подводит память, или же его записи неверны. А может быть, это литературная вольность: Фрейд посещал Америку в 1909 году.
— А именно?
— Да просто того, что доктор Фрейд — значительная, даже замечательная личность, вне зависимости от того, какие именно идеи он предлагает. Не так уж важно, истинны ли его теории, верны ли его предположения относительно женщин, детей и даже снов. Неважно, является ли он злодеем или образцом для подражания. Так или иначе, он обессмертил себя.
— Вы полагаете, он себя обессмертил?
— Без сомнения.
— И в какой области, позвольте спросить?
— В картографии.
Наверно, у меня отвисла челюсть, настолько поразил меня этот неожиданный ответ.
— Я и не знал, что он составляет карты.
— Уверяю вас, составляет, только на них не во всем можно положиться.
— Холмс, вы меня заинтриговали. Зачем нужна карта, если она не точна?
— Напротив, — он прервался, чтобы разжечь трубку и принялся торопливо пыхтеть, стараясь поскорее раскурить ее, — то, что карты Фрейда могут ошибаться, ничуть не умаляет из значимости. Правильнее всего было бы сравнить его с Колумбом. Хоть кто-нибудь помнит о том, что Колумб думал, что добрался до Индии? Хоть кого-нибудь это волнует? А ведь, с этой точки зрения, карты Колумба были совершенно неправильны. Сейчас нам представляется куда более важным то, что Колумб первым из белых людей ступил на неисследованный тогда континент, о самом существовании которого и не подозревала большая часть человечества. Колумб заслужил свою известность, и никто даже не помнит о том, что в его картах были ошибки.
— Что же за карту составил Зигмунд Фрейд? На какой неведомый континент ступил он?
— На землю, что называется «бессознательное». Он первым из ученых предположил, а потом и подтвердил ее существование. И если его карты этой terra incognita несколько запутаны, вы можете понять, почему это меня не беспокоит. В сравнении с самим открытием, они не так уж важны.
Это было очередное свидетельство того, что Холмс, хотя и жил, как он сам выражался, «удалившись на покой», отнюдь не утратил своих способностей. На второй неделе моего пребывания у него в гостях он снова поразил и порадовал меня проявлением своего удивительного интеллекта.