Удельная. Очерки истории
Шрифт:
В наших умах никак не укладывается происходящее. Когда я учился в школе, на ученических тетрадях печатали портреты наших руководителей партии и государства – тех, кто ведет нас к победе коммунизма. Это портреты Ленина, Троцкого, Зиновьева, Каменева, Рыкова. Они для меня были людьми, олицетворяющими партию. Они в моем детском сознании заменяли бабушкины иконы. Я молился на них так же, как на святых. И вот теперь их судят как изменников, врагов народа, иностранных шпионов и диверсантов. Не хотелось этому верить, но ведь Сталин не допустил бы такого, если бы это было не так, рассуждали мы. А вчера я был в нашем маленьком кинотеатре «Уран» на Скобелевском. Там в журнале показывали судебный процесс и последнее слово Бухарина. Он прямо сказал, что боролся против советской власти и заслуживает кары народы. Вот тебе и штука, а я по учебнику Бухарина изучал «Теорию советского хозяйства». Чудеса в решете. Но не верить этому было нельзя, я ведь сам видел его заявление своими глазами. К тому же мы беззаветно верили товарищу Сталину. «О Сталине мудром, родном и любимом, / Прекрасную песню слагает народ», – этими строками определялось наше отношение к Великому Вождю...
Первую специальную гидротехническую практику я проходил на Волге, на строительстве Шекснинского гидроузла. В качестве рабочих были заключенные, отбывавшие наказание по различным статьям Уголовного кодекса, среди них было много политических заключенных. Обычно это были интеллигентные люди, среднего возраста и даже молодые, очень приятные в разговорах и совершенно не похожие на преступников. Из разговоров с ними у меня составилось представление, что все они сидят здесь напрасно... Работали они отлично, но жили в ужасных условиях, вместе с уголовниками – бандитами и убийцами. Это было страшно... Какая-то безысходная тоска наполняла мою душу. Я понимал, что эту вопиющую несправедливость побороть невозможно, сегодня нет таких сил, которые освободили бы из заключения миллионы невинно осужденных людей. Мне вспомнился комсомолец нашего института Тихон Авдеев, который пытался защитить своего дядю, брата матери, арестованного по ложному доносу Тихон ничего не добился для своего дяди, но его самого исключили из комсомола за потерю бдительности...
Воспоминания Николая Дмитриевича Лобанова продолжаются воспоминаниями его дочери – Татьяны Николаевны [51] .
<...>
Когда я родилась, у меня было две бабушки и один дедушка – Дмитрий Васильевич Веренцов. Мой второй дедушка, Дмитрий Павлович Лобанов, погиб в 1929 году. Дмитрий Васильевич Веренцов и бабушка Дарья Ефремовна жили на Старопарголовском пр., 25. Во время войны их дом разобрали на дрова, а им дали комнату в доме на углу Лесного проспекта и Батениной улицы.
51
Родилась 9 марта 1938 г. В 1955 году окончила школу № 118 Выборгского района с золотой медалью и поступила на радиотехнический факультет Ленинградского политехнического института. После окончания вуза с 1961 года работала в НИИ телевидения, а с 1967 по 1997 год – в СКТБ завода «Светлана». Мастер спорта по спортивному ориентированию (1969 г.).
Вырастила меня бабушка Лена – Елена Игнатьевна Лобанова. Хоть она и не имела классического образования (проучилась в школе не более двух лет), но была для своего времени культурным человеком: много читала, знала наизусть стихотворения Пушкина, Лермонтова, Некрасова, любила и знала старинные песни и романсы. Говорила она правильным петербургско-ленинградским языком, правда, иногда употребляла в разговоре пословицы и поговорки, услышанные от своей мамы – моей прабабушки Устиньи.
Очень жаль, что бабушка Лена однажды сожгла все свои фотографии, считая, что они никому не интересны. На них она была в свадебном платье, в лайковых перчатках и с великолепной прической. Ее лайковые перчатки и маленькие белые сапожки со шнуровкой я видела среди старого барахла в сарае. Бабушка Лена была маленького роста, очень переживала по этому поводу, но при этом с гордостью рассказывала, что Дмитрий Павлович Лобанов выбрал в жены именно ее, а не статную высокую красавицу, которую ему тоже сватали.
Я помню бабушку уже атеисткой, хотя в молодости она была очень религиозной. Вера в Бога была у нее подорвана смертью мужа, убитого на работе, и дочери, умершей сразу после родов. А уж после войны она не раз повторяла, что успехи науки делают невозможным для думающего человека верить в Бога. После смерти мужа и дочери вся жизнь бабушки Лены была посвящена сыну Николаю и мне, ее внучке. Я ей очень многим обязана... [52]
В Ленинград из эвакуации в Молотовск мы вернулись в декабре 1945 года... Приехали домой – на Павловскую ул., 32, кв. 6. Наша 16-метровая комната была опечатана как комната военнослужащего, а вот в большую комнату, где до войны жила семья Вихоревых, вселили эстонцев из дома, сломанного во время блокады на дрова. Наш новый сосед был эстонским большевиком. Запомнился он мне приятным стариком в теплом вязаном свитере. К сожалению, он умер в 1948 году. Его жена Розалия Ивановна прожила до 1961 года. Она держала коз (до пяти штук) и собачку Урсу – беленького шпица, который выскакивал во двор с оглушительным лаем, пугая не только детей, но и взрослых...
52
Елена Игнатьевна умерла в январе 1979 года в возрасте 88 лет.
К. Лобанова. Фото 1946 г. Из архива Т.Н. Лобановой
К. Лобанова с дочерью Таней. Фото 1944 г. Из архива Т.Н. Лобановой
Возвращаясь к тому времени, когда мы вернулись в нашу квартиру, вспоминаю какой-то особенный запах – незнакомых книг на этажерке около кушетки, письменного стола, покрытого зеленым сукном, резного дубового буфета и круглой железной печки справа от двери... Вольфовские однотомники Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Жуковского хранили следы моего довоенного интереса к ним: карандашные каракули, разорванные страницы... Над кушеткой симметрично висели две светлые лепные алебастровые полочки, а на противоположной стене – две чугунные резные полочки. Над полочками по обе стороны от огромного портрета деда Дмитрия Павловича висели парные портреты дедушкиных родителей и родителей бабы Лены...
К. Лобанова. Фото 1946 г. Из архива Т.Н. Лобановой
Н.Д. Лобанов. Фото 1947 г. Из архива Т.Н. Лобановой
Е.И. Лобанова с правнучкой. Фото 1967 г. Из архива Т.Н. Лобановой
А еще в комнате был патефон. В дальнейшем без него у нас не обходился ни один праздник. После войны праздники отмечали не только застольем, но и танцами. А еще я любила рассматривать старинные журналы «Нива» с интересными картинками, красивыми дамами, рекламой женских корсетов и пр. К сожалению, при переезде с Павловской улицы в 1964 году, когда разбирали наши дома, эти журналы, книжки Чарской и многое другое пропали. К сожалению, в те годы мы как-то мало ценили окружавшие нас вещи...»
Из воспоминаний Николая Дмитриевича Лобанова.
<...>
Великая Отечественная война закончилась для меня только в августе 1946 года, когда я демобилизовался из армии и вернулся к себе домой, в родной Ленинград, на Павловскую улицу дом 32, квартира 6.
Пять военных лет пролетели в одно мгновение, как вспышка молнии, осветив на небосклоне жизни извилистый путь огненных дорог от Москвы до Берлина, а затем через Монголию, Манчьжурию, через города Хайлар, Харбин, Мукден, Порт-Артур.
И вот я снова дома.
Н.Д. Лобанов. Фото 2000 г. Из архива Т.Н. Лобановой
Гляжу кругом и не верю своим глазам, неужели это не сон?.. Мама. Как она состарилась за эти пять лет. А Татуська совсем уже большая, ходит в школу... Только Клавочка моя не изменилась нисколько. Именно такой молодой и желанной я помнил ее все эти годы...
Приходят соседи. Мария Ивановна Плотникова, Борькина мать, смотрит на меня, а слезы сами льются из глаз. Борьки пока еще нет, но он жив, прислал недавно письмо. А она здесь блокаду пережила. Зашел Ванька Шорохов. У него на правой кисти осталось всего два пальца. Мы долго смотрим друг на друга, как будто явились с того света. А может, оно так и есть? С того света.
Выходим на двор, на улицу: кругом ничего не узнать, нет ни одного забора, на месте двухэтажного дома Гадючих остались лишь фундамент да сад, а дома Богдановых – просто как не было, там пустырь...
Погода сухая, теплая. Бабье лето. В воскресенье все жильцы дома выходят с граблями и лопатами убирать территорию. Собираем листья, сажаем деревья, фотографируемся...
Из воспоминаний Татьяны Николаевны Лобановой.