Чтение онлайн

— Хорошо. А в заключении что писать?

— Брехун обыкновенный.

— Ну я серьезно.

— Да я тоже серьезно. Здоров он, Полина. Так и пишешь — здоров. Шевелись, крошечка. Сегодня эти гондурасы еще набегут. Покажу, как их принимают. И помни, в пять — я должен отсюда свалить. И ты тоже.

Молча кивнула и принялась заполнять акт. В действительно это оказалось сложно, просто потому что боялась ошибиться, от того и заполняла все медленно, пока Алмазов бегал по отделению. Вернулся он только тогда, когда началась «пятиминутка». Прошел как ни в чем не бывало в ординаторскую, присел рядом со мной за стол и уткнулся в историю болезни. Молча пододвинул мне ежедневник, ткнув пальцем в выписку и начал исправлять лист назначений. И только спустя несколько секунд, соизволил оторваться от стола и развернуться ко всем передом, положив на колени историю болезни. При этом дышит тяжело, то ли от того, что реально носился по отделению, то ли от того, что в ординаторской слишком душно и влажно. Краем глаза замечаю, как заведующая смотрит на уткнувшегося в историю болезни Алмазова, и понимаю, что возможно он не шутил. Смотрит она на него действительно странно. Может и вправду имеет на него виды. Я так засмотрелась на заведующую, что пропустила момент, как Алмазов достал мои… трусы и начал ими протирать свой лоб.

— Фух, жарко, — шепчет слишком близко от мне, а потом протирает ими свой нос.

— Я их так-то носила, — шепчу ему на ухо, сжимая от злости кулаки. Фу, мерзость какая.

— Я их так-то постирал в первый день, вместе со всеми твоими шмотками. Вкусно пахнут, — тихо проговорил в паре сантиметров от моего лица, при этом едва заметно улыбаясь.

— Хорошего вам трусонюханья.

Ничего не ответил, снова уткнулся в историю, закусив губу, и продолжил что-то заполнять.

— Сергей Александрович, у вас кто на выписку?

— У нас Зотников и Куприянов из восьмой палаты, — уверенно произношу я. — И Мудаченков — из вип палаты.

— Кто еще раз из вип палаты? — кривясь, произносит заведующая.

— Мудаченков.

— Полина Сергеевна просто не разобрала мой почерк, — улыбаясь, произносит Алмазов. — Мельников выписывается.

Ну паскуда… Какая же ты паскуда.

— Кисло, Полина Сергеевна, кисло, — шепчет мне на ухо. — А могло бы быть сладко, постирай ты мне штанину.

— Ну наконец-то, где ты бродишь? — стоило мне только выйти из лифта, как меня тут же перехватывает за руку Алмазов. — Трубка тебе на кой хрен сдалась?

— На первый вопрос ответ следующий: на цокольном этаже, если быть точнее, в подвале. Пока вы были в реанимации, звонили из лаборатории — у новенького больного, которого мы принимали, высокий тропонин. Заведующая, скорее всего действительно имеющая на вас виды, похоже расстроенная тем, что вы при ней вытирали свое лицо женскими трусами и шептали мне что-то на ухо, вставила мне люлей, а потом отправила чуть ли не пинком под зад в класс функциональной диагностики за расшифровкой ЭКГ нашего больного, — уткнувшись взглядом в его бейджик, на одном дыхании проговорила я.

— Расшифровали? — вот даже не смотря на его лицо, могу поклясться, что он улыбается, равно как и «расшифровали» произнес с какой-то издевкой.

— Нет. Послали.

— Куда?

— На арморация вульгарис. У них обед.

— Полина, а тебя не учили, что при разговоре надо смотреть на собеседника? Некультурно это, не находишь?

— Мне однобедренно. Однофигственно и так далее.

— Это из области монопенисуально?

— Унипенисуально, унифалически, монофалически — выбирайте на любой вкус. Возвращаясь к нашим делам, — все же поднимаю на него взгляд и не потому что это некультурно, скорее для того, чтобы убедиться, что он улыбается. — Я нашла его кардиограмму и принесла ее сюда. Нет там никакого инфаркта, ни старых изменений, ни новых. Я почти уверена, что в лаборатории напутали с инициалами, ибо Иванов — очень распространенная фамилия. На обратном пути я зашла в лабораторию, но в компьютере действительно забиты инициалы нашего Иванова.

— Пошли посмотрим пленку.

Мне безумно хочется послать его, как минимум на хрен, не заменяя сие слово более благозвучным, но я держусь, молча шагая вместе с ним к сестринскому посту. Алмазов, хотя ему как раз больше всего подходит придуманный им же Мудаченков, разворачивает пленку на столе, чуть наклоняется, и с умным видом рассматривает ее. А мне впервые хочется дать человеку поджопник. Отойти на пару шагов от стола и смачно двинуть ему по заду. Никогда меня еще так прилюдно не позорили. При всем отделении. Паскуда. После «Мудаченкова» меня вряд ли кто-то будет воспринимать всерьез. Ну, погоди. Устрою я тебе еще что-нибудь.

— Да, пленка и вправду чистая.

— Но раз инициалы совпали, надо провести все как надо. Я выбью тропонин в динамике на пять вечера и оставлю пометку для дежурного врача.

— Умница, аж бесишь. Кстати, не обращай внимания на заведующую, просто эту стерву давно не трахали, вот она и злая, — меня вообще никто не трахал, но я не злая. Хотя… Аня бы сказала другое.

— А вы помогите женщине. У вас как раз напророчен секс в течение двух недель.

— Фу, типун тебе на язык, — убирая пленку к себе в карман, небрежно бросает Алмазов и тут же приобнимает меня за плечо. Не сказать, что это какой-то интимный жест, нет, но все же есть НО. — Я же его с тобой напророчил. Сдалась она мне.

— Со мной?! — проговариваю громче чем надо, реально не понимая шутит или нет.

— А ты типа не в курсе? Кто сказал, что не против?

— Знаете-ка, что, Сергей Александрович, идите вы на х… — не знаю откуда взяла в себе силы замолчать. — Хлорид натрия. Я забыла, меня просила процедурная медсестра захватить на обратном пути физраствор.

— Батюшки, закончился?

— Да.

— Не беда. Это не твоя задача. Пусть сама несет. Иди выбей анализы на вечер, сделай отметочку в истории, я пока сгоняю в палату, а потом новенького будем принимать. Между прочим, очень интересного. Иди, Полина Сергеевна.

— Стой, перед новеньким у меня к тебе очень важное задание. Я бы сказал жизненно необходимое, — вновь перехватывает меня за руку, как только я выхожу из ординаторской. — Пойдем в процедурный.

После утреннего фиаско, желания здесь и сейчас поставить его на место у меня нет. Просто потому что подсознательно он этого ждет. Неожиданность — вот самое то. Хотя поджопник дала бы хоть сейчас. Как только мы входим в процедурный, Алмазов закрывает за собой дверь, усаживает меня на табуретку, пододвигает себе стул и, садясь напротив меня, касается меня своими ногами.

— Будьте добры, не трогайте мои колени своими ногами.

— А руками?

— А статья сто тридцать три УК РФ?

— Ой, все. Хватит дуться за Мудаченкова. Он реально такой. Я, между прочим, тебя спас в первый день от общения с этим мудозвоном, могла бы и спасибо сказать.

— Могла, но не скажу.

— Закрой глаза.

— Может сразу трусы стянуть, вам для коллекции, так сказать?

— Не надо. Сам сниму, когда настанет час икс. Все, все, не злись. Я типа шучу. Мне нужно, чтобы ты закрыла глаза всего лишь для того, чтобы твое обоняние работало на сто процентов. Ничего пошлого и ужасного, клянусь. Просто сегодня я иду на день рождения к мужчине и мне надо подарить ему подарок. Скажи мне, какой тебя привлекает больше запах и такую туалетную воду я сегодня ему и куплю. Мне сложновато выбрать между тремя запахами. А ты девушка, вот и подскажи, что тебя больше привлекает.

— Вы дарите мужчине туалетную воду? Я правильно понимаю?

— Ну… получается, что так.

— Я в этом не разбираюсь.

— Не надо разбираться, просто скажи, что тебе по душе. Закрой глаза.

Нехотя делаю то, что он просит, и кончика носа тут же касается, вероятнее всего, бумажка с пробником. Надо сказать, приторным, очень приторным пробником.

— Нет. Слащаво.

— И мне тоже. А вот этот?

Вдыхаю хорошо знакомый запах, и улыбка самопроизвольно появляется на моем лице — такой туалетной водой пользуется папа. Открываю глаза, попадая взглядом на улыбающегося Алмазова.