Чтение онлайн

Хранид шёл наискосок, так, что я видел его лицо. И оно глубоко поразило меня, такое оно было печальное и страдающее… Хранид, которого я всегда видел таким прямым, шёл сгорбившись, как очень дряхлый старик. И мне стало жалко его; я понял вдруг, что он глубоко несчастен! Какое-то особое чувство подсказывало мне, что он никому ничего не скажет и ушёл он, чтобы не смущать меня…

После Торопыгина меня вызвали снова.

— Можешь прочитать стихотворение, Власьев? — улыбаясь, спросил инспектор.

— Могу, господин инспектор! — сказал я громким и твёрдым голосом.

— Начинай, пожалуйста. Только не теряй больше своих подков!

Все засмеялись, но я даже не покраснел. На душе было как-то легко и радостно.

С чувством я продекламировал всё стихотворение. Мой голос звучал отчётливо и звонко в насторожённой тишине зала. Когда я кончил, инспектор сказал:

— Отлично, Власьев! Не зря носил с собой подкову! — и протянул мне свидетельство. — Вручается свидетельство об окончании с отличием начального городского училища Алексею Власьеву! — произнёс инспектор торжественно. — Ему же присуждена и первая награда!

Порфирьев привстал и передал мне большую толстую книгу в переплёте с золотым узором. Я услышал, как Ольга Антоновна негромко сказала:

— Поздравляю тебя, Алёша! Поступай в гимназию и учись там так же отлично, как и в нашем скромном народном училище.

Я понял, что Порфирьев уже дал согласие принять меня в гимназию. Невольно я посмотрел туда, где так недавно сидел Хранид. Стул по-прежнему был пуст.

Только когда я очнулся на скамье рядом с Торопыгиным, я разглядел, что подаренная мне в награду книга была сочинениями Пушкина, однотомник, как говорят теперь. В моём свидетельстве были одни пятёрки и было написано, что я кончил училище с отличием.

После меня вызвали ещё двоих. Вторую награду получил Толя Шевелёв — сочинение Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки». Потом нас, выпускников, повели в соседнюю с залой комнату, где был накрыт белой скатертью стол. Всем дали по кружке сладкого кофе и по два бутерброда с сыром. Распоряжалась здесь жена Порфирьева и ещё какая-то дама в голубом платье с чёрной бархоткой на шее. Эта голубая с бархоткой всё время говорила нам:

— Кушайте, малыши! Вы, наверное, устали, бедняжечки!

Голос у неё был сладкий, как тянучка, и меня сердило, что она называет нас малышами и бедняжечками. С мадам Порфирьевой она говорила на непонятном языке, но Мишка Торопыгин заявил, что говорят они по-французски.

— Комант але ву, знаешь, что значит? — шепнул Торопыгин. — Это значит: «Как вы идёте». Голубая, ей-богу, так ту, с лорнетом, спросила.

По правде говоря, я был несколько озадачен, почем: голубая задала такой вопрос. Мадам Порфирьева никуда в это время не шла, а сидела самым спокойным образом на стуле. Через несколько лет, когда я сам уже владел французским языком, я вспомнил перевод Мишки и посмеялся над ним. Он в самом деле перевёл совершенно буквально, не зная, что по-французски это значит вовсе не «как вы идёте», а «как вы поживаете».

Как только нас отпустили, я побежал в больницу и показал матери свидетельство и награду. Она смеялась и плакала от радости. Милая, милая моя мать!

Неподалёку от нашего дома меня уже поджидал Сёмка.

— Кончил первым! — крикнул я издали, размахивая книгой и свидетельством.

Тут же на улице я показал ему и то и другое.

— Говорил, что моё волшебство поможет, вот и помогло! — с серьёзным видом сказал Сёмка. — Теперь гляди, что там за вещь лежит.

Я было забыл про Сёмкин талисман и с интересом начал развёртывать серебряную бумажку. Под ней оказалась деревянная шкатулочка, покрытая лаком (такие шкатулочки Сёмка делал для долговязого Кости). А в шкатулочке лежала… тоже половина подковы. И Сёмка и сестра нашли эти сокровища на мостовой подле нашего двора.

Когда я рассказал Сёмке про встречу с Хранидом в зале управы, он окончательно уверовал в чудодейственную силу лошадиных подков.

— Говорю тебе, если бы не подкова, Хранид всё про тебя рассказал бы. А тут он — молчок! Пожалел тебя. Теперь всегда буду при себе носить подковы! — заключил Сёмка.

Тут же я великодушно подарил ему половинку уже проверенной на деле подковы — ту, которую преподнесла мне Лена. Сёмкину я оставил себе: мне казалось, что её волшебное действие особенно сильно.

По случаю окончания мною училища неутомимая бабушка испекла пирог и послала Лену к отцу на почту сказать, чтобы он привёл к обеду моего крёстного.

Крёстный, как только вошёл, потребовал копилку.

При упоминании о копилке я невольно покраснел.

— Да ты что, Алексей, смутился, как красна девица! — засмеялся крёстный. — Ну, показывай, сколько там богатства.

Отец дал мне ключ, и я открыл копилку.

— Так. Всего рубль с полтиной и жестянка без цены, — сказал крёстный.

Жестянкой без цены оказался железный кружочек Лены, который я впопыхах не успел вытрясти. Но никто не обратил внимания на эту находку. Её тайну знали из присутствовавших только я и безгласный свидетель Снежок…

— Отвернись, крестник! — крёстный повернул меня за плечи. — Раз. Два. Три. Готово!

Я обернулся. В незакрытой копилке лежала какая-то свёрнутая бумажка.

— Вот тебе на шитьё формы в гимназию, — сказал крёстный. — Три года копил.

Это была новенькая шелестящая двадцатипятирублевка! А под ней лежала ещё и пятирублёвка… Такого богатства я до сих пор никогда не видел.

— Пять рублей трать на что хочешь, а остальное — под ключ! — сказал крёстный. — Поступишь в гимназию — купишь форму. В магазине Стрекалова готовой торгуют.

— А за пять рублей я и отчёта не буду требовать, — засмеялся отец. — Доверяю тебе, Алексей! Ты уже взрослый!

После обеда я побежал в столярную и рассказал Сёмке про подарок крёстного.

— В гимназической шинели вид у меня не хуже, чем у Ника Порфирьева будет! Прямо барский! — похвастался я. — Верно, Сёмка?

— Ну и пускай будет! — буркнул Сёмка. — Не мешай, Алексей, работать. Иди отсюда! — и Сёмка изо всех сил задвигал рубанком по краю доски, зажатой в верстаке.

Я растерялся.

— Ты что же, не хочешь со мною водиться? — спросил я.

Сёмка мрачно ответил:

— А на что я тебе нужен! Ты вот барином будешь, а я кем? Столяром…

Голос у Сёмки вдруг задрожал, и он убежал от меня.

С трудом я нашёл его на пустыре у лавки. Он лежал на земле и плакал.

— Сёмка! — сказал я, обняв его. — Клянусь четырьмя сторонами света и «розой ветров», клянусь, что буду дружить с тобой до самой смерти! Ударь меня, если не веришь!

— Розой клянёшься — значит, не обманываешь! — всё ещё всхлипывая, ответил Сёмка.