Чтение онлайн

– Нет, - сказал он решительно, опуская протянутые руки, - не сейчас.
– И поднялся с колен. Больше он Эльвиру не видел.

Но еще прежде об их встрече рассказывается так, что можно подумать, будто Эльвира - отражение самого рассказчика, Матье (там же, стр. 64):

Постучал еще раз; приглашения войти не последовало. Но он все-таки вошел. И первое, что увидел, - себя самого, делающего шаг навстречу и прикрывающего за собой дверь. <...>

– Эльвира, это я.

– Это и я, - глухо послышалось в ответ.

Обратимся еще раз к «Прологу» к пьесе «Той книги первый и последний лист». Там сказано (стр. 269):

И все же мы можем хотеть только одного, можем жить лишь одним - стремлением уподобиться этой наивысшей мере: отображению нашей души из какого-то иного мира!

Допустимо ли считать «черную женщину» отображением души Забывчивого или Матье из «Свинцовой ночи» (или, скажем так, -единой на всех душой человечества, воплощением божественной любви)?

Вообще существует обширнейшая традиция аллегорического толкования библейской «Песни песней». Суламифь, согласно этой традиции (в христианстве восходящей к Оригену), - сообщество христиан или христианская душа.

Попав на остров Угрино, Забывчивый - в трапезной - садится за стол в том месте, где лежащие на скатерти столовые приборы надписаны именем Хенни (стр 83):

Все предметы тоже были помечены именем: «Хенни». Было ли то мое имя?

Хенни - женское имя, которое юный Ханс Янн добавляет к своему (и навсегда сохраняет) после того, как вступает в брак с Готлибом Хармсом (см. дневник, стр. 330).

Возможно, та женщина, которую встречает Забывчивый на острове Угрино, и есть ХЕННИ - оставленная им возлюбленная, родившая ему детей (см. стр. 110):

И передо мной возникла стройная, бледная, удивительно красивая женщина: посмотрела на меня, протянула ко мне руки... Я рухнул перед ней на колени, поцеловал кончики ее туфель. Я ведь не знал, что еще сделать. Я никогда прежде ее не видел, не знал и ее имени, но это не имело значения. Она каким-то образом оказалась здесь, а понять это, как и другие вещи, было выше моих сил. Да и не все ли равно, перед кем ты бросаешься на колени; главное, что каким-то образом нас можно принудить к молитве.

Женщина эта рассказывает о своем сыне (стр. 110):

Я родила его, когда мне было шестнадцать... <...> Я была дурочкой, была ничем; но сын у меня родился подобный Богу... Жесты его - большая весть, чем все написанное... Мне так радостно и вместе с тем грустно оттого, что я его мать...

Но ведь эта женщина, похоже, всегда была совсем рядом с Забывчивым, только он каким-то образом ее забывал... Вспомним, с чего начинается роман (стр. 31):

...я слушаю голоса стихий, они цепляются ко мне, заставляют с дрожью исторгнуть из себя бытовые томительные желания. В голове мелькает какая-то мысль, совершенно чуждая, я беру шляпу и старый дождевик и стучу в дверь той комнаты, что расположена напротив моей; никто не отвечает; я стучу еще раз, и тогда наконец доносится тихий ответ. Я захожу, с разгоряченным запыхавшимся сердцем, и вижу, что у окна стоит женщина, одетая во что-то благоуханное, розовое. Я догадываюсь, что, по сути, она ни во что не одета, а благоуханный красочный аромат исходит от самого тела.

Я спрашиваю, можно ли мне пойти поискать ее мальчика, который отправился куда-то вдоль берега реки, вверх по течению.

Она отвечает, что не стоит: мальчик, мол, скоро вернется. Потом снова смотрит через окно на фьорд. Я еще говорю:

– Не правда ли, погода сегодня редкостная?

Она кивает. Тогда я неуклюже выхожу, возвращаюсь к себе, встаю у своего окна и думаю: сейчас она тоже прислушивается к иному миру... Потом я о ней забываю, в душе словно сгущаются сумерки...

Итак.

Путешествие на остров Угрино может начаться в любой момент. Видимо, описанное в романе путешествие - не первое в жизни Забывчивого, потому-то корабли, которые ему встречаются, на которых он совершает (или должен совершить) Переправу, и называются У. и И. I, У. и И. II. «Следующий корабельный корпус [в гавани Угрино.
– Т.Б.] в качестве отличительного знака носил римскую цифру III» (стр. 126).

В данном случае это визионерское путешествие начинается в обычный рабочий вечер, описанный почти слово в слово так, как в норвежском дневнике Янна:

Я схватился за стул, я вдруг поймал себя на том, что опять занимаюсь черчением... Я, в сущности, деловито работал, когда услышал с улицы музыку. На мосту танцуют молодые люди и барышни, я знал это и ни на секунду не прервался; к подобным таинствам меня не тянуло... Я так устал, что никаких догадок больше не строил. Я мог бы сказать: наш мир - это юдоль печали (или: сумасшедший дом; или: открытая сцена, на которой люди играют какие-то роли, и умирают -на что имеются веские основания, - и с которой их потом уносят).

Но вместо этого я взмолился, глубоко внутри себя: позволь мне еще раз поверить в тайны, я так хочу вырваться из этого вечного здравомыслия...

(«Угрино и Инграбания», стр. 33-34);

Я, собственно, хочу сказать следующее: что в тот вечер, пока я чертил, кто-то на мосту заиграл на каком-то инструменте и молодые люди начали танцевать... а я пожелал себе снова стать настолько молодым и невежественным, чтобы от такой музыки почувствовать тоску - тоску по удивительным, неведомым, великим и девственным вещам. Клянусь, я ни на секунду не перестал чертить, понимая, что бесполезно об этом думать. Вещей, по которым я мог бы тосковать, вообще не существует... Вот передо мной Угрино, к нему стремятся все мои мысли... Но Угрино сейчас воплощается передо мной, на белом листе ватмана... Я, однако, имел в виду не это воплощение - а другие, другие, реальные... Воплощения желаний никогда этим желаниям не соответствуют, мог бы сказать мудрец... Должен добавить, что я чертил непрерывно и закончил-таки чертеж подземелья; что я в этот день усердно работал - даже спина разболелась, ибо я слишком долго гнул ее над столом, - да и вообще много о чем успел подумать.

(Норвежский дневник, и марта 1916, стр. 361-362)

Прежде чем попасть на отплывающий к Угрино корабль, Забывчивый испытывает страх перед смертью и - в некоем городе -осознает неистинность нынешней цивилизованной жизни (стр. 57-58):

Город лежал, будто обрамленный протяженным, тяжелым кошмаром. <...> Бытие, всякое, опять представлялось мне безнадежным и тщетным. <...>

Я мысленно вернулся к кошмару, который навис над спящими. У них больше не было жизни, не было их собственной жизни, была -чужая, неистинная, по сути не подходящая им. Она делала их неудовлетворенными и мелочными, или героически-сильными, или счастливыми, но недобрыми - она делала из них что-то, и они воображали, что в самом деле такие, но такими они не были.