Чтение онлайн

Но что же ему было делать со всеми этими незнакомцами, о которых ему неоткуда было узнать; с этими плоскогрудыми женщинами в огромных, перегруженных лентами и цветами шляпах; с этими компаниями на велосипедах — мужчины в брюках-гольф, женщины в длинных юбках колоколом и соломенных шляпках-канотье; со свадебными церемониями, где невест и их подружек едва видно из-за огромных букетов, а главные участники группируются в соответствии с принятыми правилами иерархии и смотрят прямо в объектив, словно надеясь, что щелчок затвора может подчинить себе время, заставить его на секунду остановиться, доказать, что этот обряд перехода из одного состояния в другое имеет по меньшей мере то значение, что связывает неотвратимое прошлое с непредсказуемым будущим? Когда Адам был подростком, мысли о времени не давали ему покоя. За несколько недель до летних каникул его охватывало торжество, ему казалось, что он ухватил время за чуб и может сказать ему: «А теперь давай двигайся побыстрей, и каникулы скоро начнутся. А не хочешь — тянись помедленней, тогда лето продлится подольше». Теперь, постарев, он не знал, что можно придумать, каким обещанием соблазнить время, чтобы задержать неостановимый бег его грохочущей колесницы. А вот и его собственная фотография — в форме ученика приготовительной школы; его фотографировал отец в саду перед пасторским домом. Незнакомый мальчишка в смешном, перегруженном деталями костюме, в шапочке и пиджачке в полоску, стоял почти по стойке «смирно», устремив взгляд в объектив, словно пытаясь побороть ужас прощания с домом. С этим снимком он рад был распрощаться поскорее.

Когда виолончельный концерт подошел к концу, как и полбутылки кларета, он собрал оставшиеся фотографии, положил их в ящик бюро и решил стряхнуть с себя меланхолическое настроение, прогулявшись перед сном по берегу моря. Ночь была такой тихой и прекрасной, что не стоило тратить ее на бесплодные ностальгические сожаления. Воздух был совершенно недвижен, и даже шум волн, казалось, звучал приглушенно. Море, бледное и таинственное, широко раскинулось в свете полной луны под испещренным сияющими звездами небом. Адам постоял с минуту под высоко вознесенными крыльями мельницы и пошел быстрым шагом через мыс, к северу, мимо соснового бора. Он шел так до тех пор, пока минут через сорок пять не решил спуститься к берегу. Скользя, он сбежал вниз по песчаному склону и увидел перед собой огромные прямоугольные бетонные блоки, почти до половины ушедшие в песок. Из них, словно беспорядочно установленные антенны, торчали погнутые куски железной арматуры. Свет луны, такой же яркий, как последние лучи заходящего солнца, изменил берег до неузнаваемости: каждая песчинка, казалось, светилась сама по себе, каждый камушек обрел таинственную неповторимость. Пришедшее из детства желание ощутить, как море плещется вокруг ног, вдруг овладело Дэлглишем, и, разувшись, он засунул носки в карман куртки, а ботинки, связав шнурками, повесил на шею.

Море, обжигающе холодное поначалу, в следующий миг показалось теплым, почти температуры тела, и Адам увлеченно зашлепал по воде у самого берега, время от времени останавливаясь и оборачиваясь, чтобы посмотреть на свои следы, как делал в детстве. Через некоторое время он подошел к полосе сосен, между которыми, как он знал, шла узкая тропа вверх, на мыс, мимо дома Хилари Робартс, выводя прямо на дорогу. Этим путем проще всего выбраться на мыс; здесь, правда, севернее, зато не нужно карабкаться вверх по осыпающемуся склону обрыва. Усевшись на невысокий галечный гребень, Адам попытался решить извечную проблему любителей шлепать босиком по воде — как протереть непригодным для этой цели носовым платком ноги, чтобы между пальцами не осталось колючих песчинок. Добившись своего и водрузив на место носки и ботинки, он зашагал по разъезжавшейся под ногами гальке к кромке леса.

На более высокой части берега, там, где галька сменилась полосой мелкого, словно пудра, песка, Дэлглиш увидел, что кто-то здесь до него уже побывал: по левую руку от него шел двойной след босых ног. Это, конечно, следы Хилари Робартс. Она, должно быть, по своему обыкновению, приходила сюда вечером плавать. Подсознательно он отметил, что следы очень четкие. Она, видимо, была здесь часа полтора назад, но в этот безветренный вечер отпечатки ступней на сухом песке оставались такими четкими, как будто она только что по нему прошла. Прямо перед Дэлглишем лежала тропа, уводившая из лунного света в глубокую тень соснового бора. Да и ночь вдруг стала темнее. Низкая черно-синяя туча на мгновение закрыла луну, ее рваные края серебрились от лунных лучей. Он включил фонарик и повел лучом вдоль тропы. В пятне света, слева от тропы мелькнуло что-то белое — похоже, лист газеты, носовой платок, а может, брошенный кем-то бумажный пакет. Не испытывая ничего, кроме легкого любопытства, Дэлглиш шагнул в сторону от тропы — посмотреть, что это такое. И тут увидел ее. Ее искаженное лицо, казалось, бросилось ему навстречу и, как в кошмарном сне, словно повисло в свете электрического фонарика. Не в силах отвести взгляда, застыв на секунду, словно в трансе, Дэлглиш не верил своим глазам, узнавая и ужасаясь одновременно. Сплавленные воедино в краткое мгновение, эти чувства сотрясли все его существо, заставив замереть сердце. Хилари лежала на примятом тростнике в неглубокой впадине, которую и впадиной трудно было назвать, но все же достаточно глубокой, чтобы росшая по краям трава скрывала лежащее там тело: заметить его можно было, лишь подойдя вплотную. Справа от Хилари, одним концом под ней, лежало смятое пляжное полотенце в красную и синюю полоску, а повыше его — аккуратно поставленные бок о бок кожаные сандалии и — рядом — электрический фонарь. Тут же — тщательно сложенная одежда, похоже, тренировочный костюм, синий с белым. Должно быть, край этого костюма и попался на глаза Дэлглишу. Хилари лежала на спине, головой в его сторону, незрячие глаза подняты вверх, будто обращены к нему в последней, немой мольбе о помощи. Пучок волос был засунут под верхнюю губу, обнажив зубы: похоже было на угрожающе оскалившегося кролика. К щеке прилип черный волосок, и Адам едва поборол настоятельное желание опуститься на колени, чтобы его снять. На ней были только трусики от черного бикини, стянутые вниз, они обнажали бедра. Адам мог ясно видеть, откуда срезаны волосы. Буква «L», точно посередине лба. казалось, была вырезана с великим тщанием, две тонкие линии сходились углом просто идеально. Груди, с темными овалами вокруг острых сосков, опали и расплылись, их кожа казалась молочно-белой по сравнению с загорелыми плечами и руками; меж грудями лежал металлический, в форме ключа, медальон на кожаном шнуре. И пока Дэлглиш смотрел вниз, на Хилари, медленно проводя лучом фонаря от головы к ногам и обратно, ушла туча, открыв лунный лик, и он увидел ее всю, все распростертое перед ним нагое тело, бледное и бескровное, словно выбеленный луной песок; увидел ясно, как при свете дня.

Дэлглиш был человеком закаленным: не многие проявления человеческой жестокости, насилия, безнадежного отчаяния остались незнакомы его опытному глазу. Правда, он никогда не мог с холодным безразличием взирать на тело очередной жертвы насилия — был для этого слишком чутким и впечатлительным, но только в одном случае, в самый последний раз, эта его впечатлительность заставила его испытать нечто большее, чем минутное беспокойство. А ведь о Поле Бероуне его предупредили заранее. Сегодня же впервые в жизни он чуть ли не споткнулся о тело убитой. Глядя на мертвую Хилари, он подумал о том, как разнятся реакции эксперта, вызванного на место преступления, знающего, чего следует ожидать, и человека, вот так, неожиданно, увидевшего жертву убийства. И он сам был удивлен не только тем, что ему интересно анализировать отличие этих реакций, но и собственной отстраненностью, допускающей столь трезвый анализ. Опустившись на колени, он коснулся рукой ее бедра. Оно было холодным как лед и упругим, словно туго надутый резиновый мяч. Если надавить, обязательно останутся следы пальцев. Дэлглиш слегка провел пальцами по волосам — они были еще влажными у корней, но концы уже высохли. Поздний вечер был не по-сентябрьски теплым. Адам взглянул на часы — 10.33. Он вспомнил — ему ведь говорили, правда, он не помнил, когда и кто именно, — что у Хилари вошло в обычай каждый вечер выходить плавать чуть позже девяти. Физические признаки подтверждали то, что он и предположил с самого начала — она умерла не более двух часов тому назад.

На прибрежном песке он не заметил больше ничьих следов, только ее и свои. Но начинался отлив; в девять часов волны, должно быть, захлестывали гораздо дальше, чем сейчас, хотя сухая и пыльная песчаная полоса у кромки леса говорила о том, что вода не добиралась до впадины, где лежала Хилари. Впрочем, убийца скорее всего прошел тропой, идущей через лес, по которой, очевидно, ходила и сама Хилари. Деревья в этом случае служили бы ему хорошим укрытием: прячась в лесной тени, он мог следить и ждать, сам оставаясь невидимым. Песчаная почва под соснами была укрыта толстым слоем опавшей хвои, вряд ли сохранившей отпечатки ног, но важно было ничего не потревожить. Двигаясь с величайшей осторожностью, Дэлглиш, пятясь, отошел от трупа, а потом прошел метров десять по галечному гребню назад, к югу. Светя фонариком, низко наклонившись, чуть ли не приседая, он пробрался сквозь густо растущие сосны, обламывая по пути хрупкие нижние ветки. По крайней мере он выяснил, что до него тут никто недавно не проходил. Через несколько минут он вышел на дорогу; еще десять минут быстрой ходьбы, и он доберется до мельницы. Но ближайший телефон — в коттедже Хилари Робартс. Скорее всего он заперт, а взламывать дверь Дэлглиш не собирался. Важно было ничего не потревожить и в доме жертвы, не только на самом месте преступления. Рядом с телом Хилари не было сумочки, не было ничего, кроме аккуратно стоявших у края впадины сандалий да фонаря рядом с ними, тренировочного костюма и полотенца в яркую красно-синюю полоску, один конец которого оказался под ней. Вполне возможно, что ключ она оставила дома, решив не запирать дверь. Очень немногие из жителей мыса побоялись бы оставить дом незапертым, уходя на полчаса, после наступления темноты. Стоило потратить пять минут и посмотреть.

Тимьян-коттедж, когда Адам смотрел на него сверху, из окна мельницы, всегда поражал его своим видом: это был, с его точки зрения, самый непривлекательный дом на мысу. Квадратный, задней стеной обращенный к морю, а перед ним вместо сада был вымощенный булыжником дворик. Широкие современные окна притемненного сплошного стекла лишали дом очарования старины, которое раньше, по всей вероятности, у него было, и делали его похожим на современную модификацию дома в густонаселенном сельском районе, совершенно неуместного здесь, на пустынном и голом, израненном морем мысу. С трех сторон дом окружали сосны. Они стояли так близко, что почти касались стен. Порой Дэлглиш пытался догадаться, почему это Хилари Робартс пришло в голову поселиться именно здесь. Удобное расположение дома — вблизи АЭС — не казалось ему достаточно веской причиной. После обеда у Элис Мэар он решил, что понял почему. Сейчас во всех комнатах первого этажа ярко горел свет, слева сиял огромный прямоугольник окна, доходившего почти до самой земли, а справа — квадратное окошко поменьше. Должно быть, кухня, подумал Дэлглиш. В обычных условиях эти сияющие окна уверенно говорили бы о нормальной жизни, о гостеприимстве, о возможности укрыться от атавистических страхов, порождаемых близко надвинувшимся лесом и пустынным, выбеленным луной пространством мыса. Но сейчас, ярко освещенные, не закрытые занавесями, они лишь усиливали всевозрастающее чувство тревоги. И когда Дэлглиш подошел совсем близко, между ним и ярко освещенным домом снова возникло, словно на не до конца проявленной пленке, это запечатлевшееся в мозгу, изуродованное мертвое лицо.

Кто-то побывал в коттедже до него. Дэлглиш перепрыгнул через низкую каменную ограду и увидел, что сплошное стекло огромного окна почти целиком выбито. Мелкие осколки сверкали на булыжнике двора, словно драгоценные камни. Дэлглиш стоял, всматриваясь в ярко освещенную гостиную меж неровно торчащих в выбитом окне зубцов. Ковер был усыпан битым стеклом: осколки мерцали бусинами серебряного света. Не было сомнений, что удар был нанесен снаружи, а на полу Адам увидел и то, что послужило орудием. Внизу, под окном, на ковре гостиной, лицом вверх лежал портрет Хилари Робартс. Он был рассечен почти до рамы двумя идущими под углом надрезами, образовавшими букву «L».

Дэлглиш не стал дергать дверь, пытаясь выяснить, заперт дом или нет. Важнее было ничего не нарушить на месте преступления, чем позвонить в полицию на десять-пятнадцать минут раньше. Хилари мертва. Быстрота, конечно, важна, но не жизненно важна. Снова выйдя на дорогу, он направился к мельнице, то бегом, то опять переходя на шаг. Вдруг он услышал шум машины и, обернувшись, увидел быстро приближающийся с севера свет автомобильных фар. Это был «БМВ» Алекса Мэара. Выйдя на середину дороги, Дэлглиш помахал зажженным фонарем. Машина замедлила ход и остановилась. Подняв глаза к открытому правому окну, он увидел бледное в свете луны лицо. Мэар с минуту напряженно, без улыбки вглядывался в Адама, словно это была заранее назначенная тайная встреча.

Дэлглиш сказал:

— К сожалению, у меня очень неприятная для вас новость. Убита Хилари Робартс. Я только что обнаружил ее труп. Мне необходимо попасть к телефону.

Рука, спокойно лежавшая на рулевом колесе, сжалась, потом разжалась снова. Взгляд, устремленный прямо в глаза Дэлглишу, стал настороженным. Но голосом Мэар владел безупречно. Только непроизвольное движение руки выдало его чувства.

— Свистун? — спросил он.

— Похоже на то.

— У меня в машине есть телефон.

Не произнося больше ни слова, он открыл дверь, вышел на дорогу и молча стоял в стороне, пока Дэлглиш, едва сдерживая раздражение, целых две минуты дозванивался до штаб-квартиры Рикардса. Рикардса на месте не было, и, передав сообщение, Дэлглиш повесил трубку. Мэар отошел от машины метров на пятнадцать и смотрел назад, на сверкающую огнями АЭС, словно желая подчеркнуть свою непричастность к происходящему.

Теперь, снова подходя к машине, он произнес:

— Мы все предупреждали ее, чтобы она не плавала одна по вечерам, но она ничего не желала слушать. Правда, мне не верилось, что опасность и в самом деле существует. Я полагаю, все жертвы всегда так именно и думают, пока не станет поздно. «Со мной такого не может случиться». Но ведь может. И случается. И все-таки это невероятно, просто невозможно поверить. Вторая жертва на станции. Где она?