Чтение онлайн

В 1943 году Ольга с Наташей и внуком вернулись наконец в Москву. Для свидания с родными Константину Андреевичу дали отпуск, и он двое суток побыл дома.

Радость встречи омрачалась затянувшейся Олиной болезнью. Она резко похудела, сошел с лица красивший ее румянец; кашляла, мучилась одышкой. И все же — шутка ли свидеться после такой долгой разлуки! — они не могли наговориться.

Константин внешне почти не изменился, а Наташа выглядела измученной и похудевшей. Предвидя все это, он захватил с собой в Москву для родных несколько консервных банок с мясной тушенкой и сэкономленным из офицерского пайка сливочным маслом. Безоблачную радость всем доставлял своим щебетаньем только Сашок. К полутора годам мальчик выправился, щечки порозовели. Новоиспеченный дедушка брал его, как некогда Наташу, под мышки и «на качелях» подкидывал к потолку, так что внук повизгивал от восторга.

От Владимира месяца три не было вестей, но как раз при Константине в Москву пришло его письмо, переадресованное Ольге с Урала. Он только что вышел из госпиталя после ранения в плечо, о котором «не хотелось писать, пока рука не заработает». Теперь он опять в строю, — «движемся на запад»…

— Подозрительно, что в письме опять ни слова о Дине, — заметила Ольга. — Боюсь, что у них дело идет к разрыву.

Женщины показали Константину письма его сестры Людмилы на московский адрес, сбереженные соседями по этажу. Со времен ленинградской блокады о ней ничего не было известно. Письма принесли печальную весть о кончине Елены Константиновны, не перенесшей блокадных лишений. На Люду обрушилось и новое несчастье — извещение, что ее сын пропал на фронте без вести. Муж ее умер еще перед войной.

Она так и осталась бы в горестном одиночестве, если бы не случайная встреча в осажденном Ленинграде с Федей Лохматовым. И на этот раз, как при их первой встрече в 20-х годах, Федор был ранен; на Ленинградском фронте взрывом мины ему оторвало ступню. Старая привязанность взяла свое, и они с Людой поженились.

При расставании Ольга спросила мужа: как он думает, когда же союзники откроют второй фронт в Западной Европе? Или ограничатся показными военными действиями в Африке и на итальянском юге?

— Помнишь в Пензе в девятнадцатом году куплетиста Фелицатова? — вместо ответа спросил Константин. — Как он в цирке изображал американского президента:

— Да, история, видать, повторяется. — Ольга не без горечи усмехнулась. — Любители чужими руками жар загребать. Ну да дело к тому идет, что мы и одни, без них, справимся.

— Посмотрим, время покажет…

…Летом сорок четвертого Пересветов по заданию политотдела армии приехал в один из штрафных батальонов на передовой линии. Среди штрафников он неожиданно встретил бывшего своего одноклассника по Казанскому реальному училищу.

Сорок с лишним лет тому назад Санька Половиков, сын владельца каретной мастерской, был тщедушным костлявым мальчишкой с редкими волосенками на голове и бесцветными выпуклыми глазами. Уродливо разросшийся зуб у него по-прежнему выдавался из-под верхней губы.

Приглядевшись, узнал Костю и Половиков. Нельзя сказать, чтобы они обрадовались встрече, дружбы между ними в училище не получилось. По словам Половикова, до армии он служил в советских хозяйственных учреждениях, а в армии — по вещевому снабжению. Попав в окружение на фронте, пристроился к одной вдове в «зятьки» и скрывался у нее от оккупантов; по освобождении Белоруссии его обвинили в дезертирстве и направили в штрафной батальон.

Он стал было просить Пересветова вступиться за него и вызволить из штрафников, но тот пожал плечами:

— Из штрафников вызволяет только честное участие в бою. — Он спросил: — Юсупку помнишь? Что с ним сталось, не знаешь?

— Пришили твоего Юсупку, — сквозь зубы процедил Половиков, не глядя на Костю и обводя взглядом окружающих. — Еще когда Колчак на Казань наступал.

— Ну?.. Он за красных воевал?

— За красных.

— А ты в гражданской войне участвовал?..

В это время штрафникам вносили ужин, собеседникам пришлось посторониться, и Половиков, воспользовавшись возникшим в бараке движением, откозырнул Пересветову и поспешил за миской.

Не встреча с Санькой сама по себе, а воспоминание о крепыше-татарчонке, с которым Костя дружил, взволновало его. «Стало быть, совсем короткая жизнь была у Юсупки, — с грустью думал он. — Не при содействии ли Саньки его «пришили» в восемнадцатом году?» В царское время Юсупка работал в каретной мастерской Санькиного отца, а Костя с отцом-студентом жил в соседнем доме.

Владимир возвратился домой в конце сорок пятого года, после капитуляции Японии. Переписка с женой у него во время войны заглохла, но он все еще надеялся повидать Дину и с ней объясниться. Однако ее родители приехали из эвакуации без дочери, а от нее Владимиру пришла просьба выслать согласие на развод. Он, разумеется, выслал.

В Москве он вернулся к занятиям в аспирантуре, теперь уже в МГУ. Бывшие однокурсники узнали (сам он никого не расспрашивал), что Динин новый муж человек пожилой, профессор географии, в прошлом сослуживец ее отца. В Сибири он обзавелся домиком с усадебным участком; молодая хозяйка прилежно трудится в саду и на огороде, отказавшись от продолжения философского образования и заодно от поступления на службу.

Передаваемый студентами из уст в уста полуанекдот о Горации в юбке («Капусту садит, как Гораций» — строка из «Евгения Онегина», о Зарецком) вскоре оброс еще некоторыми подробностями. Нашлись Динины подруги, кое-что о ней рассказавшие. В то время как они в средней школе мечтали стать кто учительницей, кто летчицей, кто геологом, она, посмеиваясь, заявляла: «А я найду себе такого мужа, чтобы зарабатывал один за двоих».

Казалось бы, такая на удивление прозаическая развязка должна была смягчить Володе боль разрыва. Стоило ли, раскусив подобного человека, жалеть о нем? Но почему-то получилось обратное. Стендалевская «кристаллизация», иллюзии, без которых любовь, особенно первая, не рождается, оказались такой силы, а жизнь обошлась с ним так круто, что прежде жизнерадостный Владимир замкнулся в себе. В двадцать шесть лет он готов был счесть свою личную жизнь конченой и — увы! — запил…

Возвратился и Наташин муж Борис, прошедший войну без ранения. Ольге становилось лучше, она стала выходить на улицу; рвалась навестить мужа, но дети сопротивлялись в надежде, что он сам скоро вернется: ему уже разрешили сидеть, ходить — на первое время с костылями. Да и недомогания у Ольги не прекратились, она покашливала, страдала одышкой, головокружениями; развилась ранее несвойственная ей сонливость.

В легких оставались отечные явления, врачи советовали ей как следует отдохнуть, предупреждали, что она «накануне порока сердца». «Подумаешь! — отвечала она. — С пороком сердца люди до старости живут, а я еще только накануне его».