Чтение онлайн

— Я мог бы хоть сейчас к вам приехать.

Трубка немного помолчала.

— Сейчас, пожалуй, поздно. А давайте завтра… Нет, завтра я обещала съездить к маме за город. Позвоните мне после выходного или когда вам будет удобно.

— А вы как мой телефон узнали?

— От Лены. Он у вас не изменился, записан у меня с тех пор. Я вам звонила, мне сказали, что вас нет в Москве. Теперь подумала, что вы могли вернуться.

— Спасибо вам! Спасибо за память!..

На следующий день позвонили наконец из издательства. Старший редактор художественной прозы Елена Сергеевна просила его приехать ознакомиться с поступившими рецензиями. Он тотчас явился.

— Одна у нас давно лежит, — Елена Сергеевна назвала фамилию рецензента, известного писателя, прозаика. — Я не вызывала вас, пока не поступит вторая. Теперь она пришла.

Фамилия второго рецензента, критика, попадалась Пересветову на страницах «Литературной газеты».

— Садитесь, пожалуйста, за стол и прочтите их обе. Я отлучусь ненадолго в корректорскую.

Немолодая, хотя значительно моложе Пересветова, с гладко зачесанными, слегка седеющими на висках волосами, Елена Сергеевна производила впечатление человека спокойного и деловитого.

Писатель отзывался о романе с большой похвалой, предлагал издать его к 40-летию Советской власти, хотя и делал ряд замечаний. Самое крупное относилось к первой части: рецензент рекомендовал автору начать не с детства Сережи, а прямо с последних классов реального училища, чтобы сразу ввести читателя в основной сюжет. Глава о детстве отвлекает в сторону, ее лучше заменить несколькими страничками в порядке возвращения к прошлому главного лица. Константин сокрушенно покачивал головой: выбрасывать десятки страниц, далеко не худших?.. «Ну, подумаю потом», — решил он.

Вторую рецензию читал бегло, под впечатлением от первой; замечания критика казались мелочными, хотелось добраться поскорей до основных выводов. «Действие романа движется не событиями, которые определяли бы судьбы героев, — прочитал он. — Авторский произвол — вот единственная причина и движущий механизм смены эпизодов… — Ого! Константин взъерошил волосы пятерней. — Весьма несовершенны приемы, какими сделаны у К. Пересветова человеческие характеры. — О каких приемах идет речь, в чем их несовершенство? …Да и не делал я характеры, брал с живых людей… В чем именно авторский произвол? Ни одного примера. — Даже центральные фигуры действующих лиц не выглядят живыми людьми…» «Неестественно звучит речь героев»…

«Ну раздраконил!» — шептал Пересветов, расстегивая воротник рубашки. Два-три замечания о языковых погрешностях сильно его ужалили, эти огрехи он успел заметить сам и исправил их в рабочем экземпляре. Основное в рецензии не убеждало, но ошарашивало. Лихорадочно перебрав заново листы первого отзыва, Константин отыскал в нем строки:

— Кому же из них я должен верить? — обратился он к вернувшейся в кабинет Елене Сергеевне.

Она с улыбкой развела руками.

— Обычное расхождение рецензентов во мнениях. У каждого свое восприятие художественного произведения, особенно среди писателей и критиков.

— Расхождение расхождению рознь! Нельзя же так голословно дискредитировать рукопись: приемы не годятся, люди неживые, речи неестественны, — и ни одного конкретного примера и доказательства. Какие приемы? В чем неестественность? Допустим, что рецензент двадцать раз прав, — так пусть докажет, а он просто охаял рукопись, повернувшись к ней спиной. Что это за наездничество? Что могу я, автор, извлечь из такой, с позволения сказать, критики? Нет, я этого так не оставлю. Я буду отвечать ему письменно.

— Отвечать рецензентам не принято. К тому же он не отвергает рукопись начисто. Ведь он пишет… — Она взяла со стола рецензию. — «Интересно по замыслу»… то же по материалу. Находит у вас «стремление донести до читателя правду о виденном и пережитом» и так далее. Предлагает передать рукопись на литературную обработку, значит, не отклоняет ее.

— Так он просто непоследовательный человек! Раз люди не живые, говорят не по-людски, какая же обработка поможет? Мертвому припарки?

— Ну вы уж чересчур принципиальничаете, — Елена Сергеевна улыбнулась.

— Как же в таких случаях поступает издательство, получив два диаметрально противоположных отзыва?

— Бывает, посылаем на третью рецензию.

— Как, еще два месяца ждать?!

— Да вы не волнуйтесь. Взгляните на дело практически: повторяю, критик рукопись вашу не отклоняет, а мнение Николая Севастьяновича (назвала она по имени-отчеству писателя-рецензента) высказано достаточно веско. Зайдите к заведующему редакцией, поговорите. Кажется, на рукопись был еще чей-то положительный отзыв… Укажите на это.

Пересветова взволновала не столько угроза новой отсрочки, сколько обида на безапелляционную и, как ему казалось, несправедливую хулу. Голословность обвинений отнимала возможность их опровергать, чувство беззащитности выводило из себя. В беседе с заведующим редакцией он, стараясь избегать просившихся на язык резкостей, изложил претензии ко второму рецензенту и заявил о намерении письменно ему ответить. Заведующий, видный литературный критик, возразил:

— Кто будет читать ваш ответ? Я, который незнаком с рукописью? А сам рецензент прочтет и положит в стол, только и всего.

— Но должен же я реагировать на необъективный отзыв?

— Необъективный? По какой причине? Личных счетов у него с вами не могло быть.

— О причине понятия не имею. Не хочу приписывать дурных намерений человеку, которого в глаза не видал. Возможно, он просто недостаточно внимательно читал рукопись.

— То есть вы обвиняете рецензента в недобросовестности?

— Обвинять у меня данных нет. Допускаю, что причина во мне самом: не сумел угодить на его вкус, читать ему стало скучно, вот он и поспешил с выводами.

Заведующий редакцией рассмеялся. Но Пересветов продолжал:

— А как вы иначе истолкуете, например, следующее место в рецензии: он пишет, что мой Сергей будто бы «ко времени окончания реального училища становится профессиональным революционером». Одно из двух: либо рецензент не читал ленинского «Что делать?» и не знает, что такое профессиональный революционер; либо он плохо читал рукопись, где ясно сказано, что Сергей становится членом большевистской партии лишь на фронте, перед Февралем, через полтора года после исключения из реального училища и ареста жандармами. Первое предположение, что рецензент не читал Ленина, согласитесь, было бы с моей стороны некорректным, остается второе. А уж по каким причинам он невнимательно читал рукопись, этого я не знаю.