Чтение онлайн

Вероятно, что молодой лейтенант гусар Черчилль сам ещё этого не знал. Стратегический гений и демон, живший в нём и настойчиво стремившийся к проявлению и самореализации, был им полностью осознан пожалуй лишь в 1914 году. Что же он сразу и с большим ощущением счастья открыл, когда он в армии столкнулся с началами военного дела, было его сродство к войне, глубокое, врождённое понимание её сути, восхищение военным ремеслом, которое пронизывало всю его существо. Прежде он был подобен рыбе на суше. Теперь он вдруг стал чувствовать себя как рыба в воде. Дисциплину интерната он ненавидел с диким сопротивлением. Намного же более жёсткую военную дисциплину он прямо–таки полюбил. Он был околдован бряцанием оружия и блеском кавалерийского эскадрона на рысях; а галоп радостно возбуждал его. Неспокойное фырканье лошадей, скрип седельной сбруи, качание плюмажей, упоение движением, ощущение принадлежности к полному жизни оживлению — кавалерийские строевые упражнения это нечто прекрасное! Неожиданно он стал свободно чувствовать себя и среди своих товарищей — хотя он собственно подходил им ещё менее, чем своим школьным товарищам. Все они были, поскольку принадлежали к кавалерийским офицерам, богатыми, благовоспитанными и немного туповатыми, в то время как Черчилль был почти бедным, невоспитуемым и интеллектуалом.

Интеллектуал! Теперь, когда миновало принуждение к учению, его неожиданно охватила страсть к учёбе, и долгими жаркими днями в гарнизоне в Индии он читал как одержимый, всё подряд, Платона и Дарвина, Шопенгауэра и Мальтуса, прежде всего классических английских историков — Гиббона и Макаулэя, которых отмечал их собственный стиль. А вскоре он начал писать и сам.

Упражнения, чтение, писание, поиски на карте мира малых войн, в которых где–нибудь он хотел бы принять участие, и хитростью и силой добиваться места на фронте — но также и играть в поло. Поло тогда было истинным смыслом жизни английских кавалерийских офицеров в дворянских полках, и лейтенант Черчилль стал звездой: даже со сломанной и в бандаже рукой он блистал в решающей последней игре и помог своему полку завоевать почётный переходящий кубок индийских кавалерийских полков. Если кратко, он был удачлив. И успех освободил всю его жизненную энергию — которой он, как теперь оказалось, получил двойную порцию: пожалуй что от своей матери, дочери американского рыцаря Фортуна и правнучки индианки.

Эта мать теперь вошла в его жизнь. Прежде она рядом с обожествляемым и недоступным отцом едва ли играла какую–то роль, и позже она снова ушла на задний план. Она была не только необычайно красивой женщиной — уже в эти девяностые годы, когда ей было за сорок лет, она пробудила в престарелом Бисмарке на курортной променаде Киссингера совершенно забытую галантность — но она была также необычайно энергичной, ещё дважды выходившей замуж после лорда Рандольфа, последний раз в 68 лет. Однако это было в будущем. В эти годы с 1895 до 1900 она заинтересовалась своим ставшим столь многообещающим сыном, стала его союзником, давала ему деньги, строила вместе с ним планы и позволяла ему использовать свои многообразные связи в лондонском высшем свете. «Мы работали рука об руку как двое равноправных, более как сестра и брат, нежели как мать и сын».

А для чего она позволяла использовать свои связи? Ну, именно для того, чтобы Уинстон мог присутствовать повсюду, где «происходит нечто» — где будут сражения. Для этого он должен был каждый раз получать отпуск в своём собственном воинском соединении и приписываться к соответствующему экспедиционному корпусу — в качестве сверхштатного офицера или адъютанта, либо военного корреспондента или во всех ролях одновременно. В первый раз это было легко, во второй раз уже сложнее, в четвертый раз это была уже попросту авантюра. Но мать и сын организовывали это каждый раз. В четвертый раз (речь шла об экспедиции Китченера в Судан в 1897 году, во время которой лейтенант Черчилль принимал участие в последней большой кавалерийской атаке в английской военной истории) — пришлось правда надавить уже на военного министра и премьер–министра, поскольку Китченер вообще не желал иметь при себе юного Черчилля. Молодой человек уже проявил себя своим вызывающим поведением, не только своими вечными выходками, но ещё более дерзкой критикой, которую он открыто высказывал каждый раз после своих военных опытов.

Ибо совершенно попутно молодой Черчилль в эти прекрасные пять лет раскрыл и своё второй призвание. Война была первым. Второе призвание: литература.

Началось с того, что многочисленные военные путешествия должны были как–то финансироваться. Лорд Рандольф умер бедным — состояние как раз покрыло долги — и его сын также был скорее беден для офицера кавалерии в дворянском полку. Его мать давала ему 500 фунтов в год — весьма приличная сумма в те времена, но естественно, что этих денег на всё не хватало. Хвала господу, что тогда ещё офицерам не запрещалось попутно быть военными корреспондентами, и таким образом молодой Черчилль стал журналистом. Его первая статья начиналась так: «Первые предложения несколько затруднительны — в газетной статье не меньше, чем в любовном объяснении». Статья не была успешной, гонорары росли медленно, и уже после своего второго военного похода Черчилль принял решение сделать из этого не только газетную статью, но и книгу: «История Малакандского экспедиционного корпуса» (The Story of the Malakand Field Force). Она была тепло принята в литературных кругах из–за живо написанных пластичных и драматичных изображений военных действий, в военных кругах — менее дружелюбно из–за критики, которую он чрезвычайно беспристрастно распространял на всех и каждого: руководство военной кампанией, организацию снабжения, всю армейскую систему, в которой самоуверенный молодой автор находил много недостатков. У молодого человека было необычайное доверие к собственным суждениям и он высказывался без обиняков. Он также проявил, в некоторой степени невинном виде, стратегическое мышление, воззрение полководца, которое снизошло на него бог весть откуда. Профессиональной квалификации и удостоверения этому он предъявить не мог. Однако если это огорчало его начальство, то вышестоящие, поистине великие лондонского света, находили это напротив занимательным, особенно у сына столь пресловуто известного отца. В военном мире, сколь ни глубоко он его любил, он был в конце концов лишь незначительным лейтенантом. В качестве писателя он получил влияние, почти что уже немного и власти.

Так что он продолжил писать. Следующим он написал роман, который позже охотно пожелал бы забыть, а третьим был его шедевр «Война на реке» (The River War), масштабное представление англо–египетско–суданских колониальных осложнений и военных кампаний, вершиной которого были его собственный опыт в Омдурмане и язвительная критика лорда Китченера, который после победы осквернил могилу побежденного Махди. Так выглядела доблесть победителей. В «Войне на реке» Черчилль впервые инстинктивно нашёл свою совершенно своеобразную форму, которую он позже использовал в неизменном виде в своих грандиозных представлениях обеих мировых войн: смесь истории и автобиографии, анализа и свидетельств очевидца. Он наслаждался написанием книг едва ли менее, нежели приключениями, опасностями и триумфами войны, которые образовывали сюжет его книг. Любовь к слову была у него столь же врождённой, как любовь к войне: ему доставляло удовольствие писать книгу.

У книгописательства были ещё и другие преимущества. Это было относительно выгодно — в то время как существование лейтенанта, особенно если его вели столь щедро, как это делал лейтенант Черчилль, постепенно приводило за собой вызывавшие опасения долги. И оно вело в высший свет. Молодой человек с известным именем и критическим пером привлёк внимание могущественных людей. Министры и государственные секретари приглашали его, даже премьер–министр, старый, могущественный Солсбери, который правил теперь уже 13 лет почти без перерыва, посчитал стоящим хлопот самому на него посмотреть. Молодой Черчилль мало–помалу не мог не заметить, чего ожидали от него: пойти в политику, стать депутатом, естественно консервативным депутатом; какая–либо другая возможность для Черчилля вовсе не рассматривалась. Двери открывались сами по себе: ему требовалось только вступить на этот путь. Карьера, власть и почёт ожидали его — а также приключения, борьба и опасность. Мог ли он медлить? «Политика едва ли не столь же захватывающее занятие, как война и столь же опасна», — говорил он одному коллеге по журналистике; — «И это вызывает слабые сомнения: на войне человека можно застрелить только один раз, но в политике раз за разом». Слова заносчивости; он ещё не знал, насколько пророческими они были.

Таким образом, молодой Черчилль начал открывать и своё третье призвание, неминуемое, всепоглощающее: политику. Он стал завершённым.

Политические начинания Черчилля были более неуверенными, пробующими, чем его военные и литературные, и настоящим мастером политической отрасли он никогда не стал. Он не был прирождённым политиком, как он был прирождённым воином и прирождённым писателем. Война и Слово были ему по душе — они находились в его душе. Политика была ему собственно не по нраву. Она была ему навязана его окружением: в Англии политика была же единственным путём на самый верх — а туда он, конечно же, безусловно стремился.

В 1899 году, раньше, чем ожидалось, для него нашёлся избирательный округ, правда, вовсе не многообещающий: Олдхэм, город рабочих, где должны были состояться дополнительные выборы. Черчилль очень старался, но он проиграл, как и ожидалось: его долгая парламентская карьера, которая должна была охватывать более половины столетия, началась с фальстарта. Это не было катастрофой, но это было досадно. На некоторое время летом 1899 года молодой Черчилль после четырёх блестящих лет, полных приключений и подъёма, завис в воздухе: из армии он уволился весной, а в парламент в первый раз ему дорога не открылась.

И затем — у него едва ли было время, чтобы забеспокоиться о себе — случилось нечто чрезвычайное, что смело все заботы. Произошло нечто вроде фурора, великой перемены декораций: прорыв.

Дело было так: в октябре 1899 года в Южной Африке разразилась англо–бурская война. Для Англии она принесла сначала не что иное, как шок и унижения. Британская всемирная империя против пары строптивых крестьянских республик — от этого все ожидали военной прогулки. Вместо этого первые военные месяцы принесли одно позорное поражение за другим, и в ноябре и декабре 1899 года в Англии царило глубокое, растерянное уныние.

В таком настроении, когда всё непостижимо идёт вкривь и вкось, и страна с недоумением начинает сомневаться сама в себе, какая–либо замечательная гусарская штучка может получить совершенно несоизмеримое значение. Она перекрывает тогда в газетах и в общественном сознании на мгновение все поражения — так, как рука, удерживаемая перед самыми глазами, может перекрыть все горы.

О таком моральном подъёме в эту мрачную позднюю осень 1899 года позаботился молодой Уинстон Черчилль.

Само по себе это приключение, которое его вызвало, вовсе не было чем–то особенным: он попал в плен, бежал и избежал поимки. Подобные вещи происходят во время войны каждый день. Однако в этот раз это был как раз единственный луч света в мрачной ночи, полной печальных сообщений — и кроме того, это была еще столь чудесная «история».