Чтение онлайн

— Анна очень умная и наверняка что-нибудь придумает, — сказала мама, плюхаясь на диван так, будто хотела его сломать. — Как я смогу оставаться спокойной, Даниэль, как я смогу оставаться спокойной?!

Глаза отца словно закрыла какая-то невидимая повязка, и выражение его лица стало таким, будто жизнь потеряла всякий смысл. Я могла прочесть его мысли: он думал, что изо всех сил работает, терпеливо выполняет требования клиентов, сидит за рулем с утра до вечера, мирится с необходимостью общаться с теми из коллег, кого и видеть-то не хочется, занимается проблемами, связанными с учебой детей в школе, с их успеваемостью, думает об их будущем, заботится о том, чтобы они были хорошо одеты и ни в чем не испытывали нужды, своевременно оплачивает все счета, вытаскивает Бетти из темного колодца, в который она иногда падает, однако этого оказывается недостаточно — всегда оказывается недостаточно! — для того, чтобы быть счастливым, потому что, как бы хорошо ни шли дела и как бы удачно ни складывались жизненные обстоятельства, всегда — абсолютно всегда! — имелась какая-нибудь серьезная проблема, которую нужно было решать.

И я знала, в чем заключалась проблема на этот раз. Она заключалась в Лауре. С девочкой, запечатленной на фотографии, произошло что-то ужасное.

— Анна предложила мне работу, чтобы я могла отвлечься.

С глаз отца исчезла невидимая повязка, и он немного оживился. Жизнь снова приобрела смысл.

— Мне подыщут местечко в фирме одного из ее друзей, торгующего высококачественными диетическими продуктами и косметическими средствами с доставкой на дом. Она говорит, что там можно неплохо зарабатывать, причем никакого специального образования не требуется.

— Это нам очень даже подходит, — сказал отец, обнимая маму за плечи.

Анхель, присутствуя при этой сцене, смотрел обычным взглядом на телевизионный экран, а внутренним — на родителей. Иногда он украдкой косился на них. Он был умнее, чем казался со стороны, а потому было бы лучше, если бы он не слышал имени той девочки, чтобы у него не возникло желания задавать вопросы.

— По-видимому, я смогу раз в месяц приобретать для нас несколько склянок поливитаминов за полцены. Они оказывают укрепляющее действие.

Все посмотрели на Анхеля. Тот тут же сказал, что даже не собирается принимать такую гадость.

Я мысленно пообещала, что в следующий раз буду гораздо любезнее с Анной, потому что благодаря ей мои родители сумели избежать ада — по крайней мере, в этот вечер.

Когда мы уехали из дома, в котором жили в Эль-Оливаре, мне было двенадцать лет, мама считалась еще не старой, а моя бабушка Лили еще не сидела в инвалидном кресле на колесах. Наш дом было не так-то просто найти: он находился на краю склона с правой стороны, среди деревьев и плюща, и если не знать, что в этом месте живут люди, то вполне можно пройти мимо и ничего не заметить. К нам приходили только почтальон и те, кто проверяет показания счетчиков электричества, газа и воды. Когда кто-нибудь собирался прийти к нам в гости, приходилось тысячу раз объяснять, как к нам добраться. Вот так мы и жили. По утрам на автобусной остановке собирались соседи, которым для этого приходилось пробираться сквозь заросли кустарника и бурьяна в костюмах, платьях и обуви на высоких каблуках. Еще там всегда стоял наш автомобиль — с зажженными фарами зимой и с опущенными стеклами летом. Стекла опускали для того, чтобы в автомобиль попадали свежий воздух и запах зелени.

Но в один прекрасный день нам пришлось из этого дома уехать, и я была вынуждена ходить в другую школу. Лили и мама сказали, что будет гораздо удобнее жить в старинной просторной квартире над нашим семейным обувным магазином, а не ездить каждый день в этот магазин на автомобиле. Однако я заметила, что у них вызывает обеспокоенность какое-то событие, о котором они разговаривали только тогда, когда меня не было поблизости, — или когда они думали, что меня поблизости нет. Новость, коренным образом изменившую нашу жизнь, сообщила нам Анна (я иногда называла ее тетей, хотя на самом деле она моей тетей не была). Она как-то раз пришла к нам домой с довольно мрачным видом и сказала, что никогда бы не подумала, что такое может произойти, и меня тут же отправили поиграть в саду. Я смотрела через стеклянные двери гостиной на то, как Анна ходит туда-сюда с сигаретой в руке, а Лили и мама сидят и слушают ее. На следующей неделе мы переехали в другое место и расставили всю свою мебель на втором этаже дома, находящегося на улице Гойи. На первом этаже этого дома находился наш обувной магазин. В течение всего предыдущего дня я собирала свои вещи. В пять часов утра приехали грузовики, на которых предстояло перевозить наше имущество. Мы все были серьезными, грустными, раздражительными и старались не смотреть друг другу в глаза. Мне запретили попрощаться с друзьями, жившими по соседству, и рассказывать в новой школе о том, где я живу. Мне сказали, что наша жизнь никого не касается и что не нужно, чтобы новые обитатели дома, в котором мы жили, докучали нам своими претензиями. Мне не составило большого труда держать язык за зубами, потому что я уже привыкла ничего никому не рассказывать ни о себе, ни о своих близких родственниках. Теперь же я стала еще более скрытной и, прежде чем открыть рот, тщательно обдумывала все, что собиралась сказать. Если я когда-нибудь и нарушала это правило, то у меня возникало чувство, что я предаю своих ближайших родственников и веду себя безответственно.

Лили все любили, и лишь немногие знали, какой она была недоверчивой. С ней, казалось, когда-то произошло что-то ужасное, и это заставляло ее постоянно вести себя настороженно. С тех самых пор, как я стала что-то соображать, она то и дело говорила мне, что я не должна никому доверять и не должна разговаривать с незнакомыми людьми. Она твердила мне, что люди всегда чего-то хотят и зачастую скрывают свои истинные намерения. Когда я стала ходить в школу, она поучала меня, что следует по дороге в школу и обратно оглядываться по сторонам и никогда никому не говорить, на какой улице я живу и как меня зовут. Она заявляла, что нет никакой необходимости вступать в разговор с незнакомцами, и рассказывала истории о детях, которых пытались похитить. А еще она взяла себе в привычку — привычку, которой уже никогда не изменяла, — не открывать входную дверь, не выяснив сначала, кто в нее постучал.

Кроме моей матери Греты и бабушки Лили, круг моих близких родственников состоял из тети Глории, ее мужа Нило, двоюродной сестры Кэрол, которая была актрисой, и двух двоюродных тетей со стороны матери, одна из которых была незамужней, а вторая — вдовой. Эта вторая тетя родила на белый свет двух дочерей — Каталину и еще одну, которая умерла, когда мне было десять лет, ее звали Саграрио. Саграрио была такой тихой и незаметной женщиной, что почти никто не заметил того, что она умерла. У меня осталось лишь одно воспоминание о ней: как она пристально смотрела на меня и грустно улыбалась, как будто хотела сообщить мне что-то при помощи телепатии и как будто ей было меня очень жаль. Всеобщее внимание приковывала к себе Каталина, а бедняжка Саграрио довольствовалась своей маленькой и неприметной ролью в жизни. Младшего брата Лили звали Альберто. У него был сын, которого тоже звали Альберто. Альберто I и Альберто II встречались друг с другом только на мероприятиях, на которые съезжалась вся родня. От них не поступало никаких новостей, пока они вдруг не появлялись словно ниоткуда на чьем-то дне рождения или на чьих-то похоронах — как будто во всех других случаях их в этом мире попросту не существовало. Вот примерно таким был круг моих близких родственников, причем все они были со стороны матери, потому что отец исчез из моей жизни еще до того, как я родилась. О нем никто никогда ничего не говорил, и у меня даже складывалось впечатление, что он вообще никогда не существовал и что мои мама и бабушка просто изготовили меня собственными руками — как куклу. Больше всего из родственников я любила двоюродную сестру Кэрол, потому что мы провели с ней вместе далеко не одно лето, и потому, что ни у меня, ни у нее не было сестры, и потому, что она была старше меня всего на три года, и потому, что я ее обожала.

С десяти до двенадцати лет я каждый вечер, засыпая, мысленно молилась о том, чтобы из моих близких родственников никто не умер, — забывая при этом, что бедняжка Саграрио уже умерла. Мои молитвы пока что не оставались неуслышанными. И если я жаждала того, чтобы ничего не менялось, так это потому, что я, конечно же, чувствовала себя счастливой.

Я могла бы стать еще более счастливой только в том случае, если бы в меня влюблялись так, как влюблялись в Кэрол. Ей не приходилось вообще ничего делать для того, чтобы на нее обращали внимание. Она была очень заметной: если она входила в комнату, то казалось, что туда ворвался ветер. Когда она снимала резиночку, стягивающую волосы в хвост, и встряхивала головой, ее волосы тут же приковывали к себе внимание шелковистостью, блеском и ароматом, и мы все невольно начинали пялиться на нее, как на некое возвышенное существо. Меня пугала уже одна только мысль, что я могу стать такой, как Саграрио, а потому я иногда пыталась подражать Кэрол. Я стремилась вызывать к себе симпатию, стремилась вести себя раскованно и непринужденно, стремилась не оставаться незамеченной, но у меня не получалось добиваться такого эффекта, какой производила Кэрол, и к тому же эти усилия меня утомляли. Я по своей природе была скорее задумчивой и сдержанной, и вряд ли мне шло на пользу то, что я не умела замечать и правильно истолковывать сигналы, которые мне посылала сама жизнь.

Мама с энтузиазмом взялась за работу продавщицы, доставляющей товары на дом. В фирме, на которую она работала, ей устанавливали определенные нормы, и она приходила домой изможденная. Мне поневоле пришлось научиться готовить спагетти для себя и брата, а несколько дней спустя я уже готовила и для родителей. Я оставляла им приготовленную еду на рабочем кухонном столе в мисках, закрытых крышками. Я готовила спагетти по-болонски, спагетти со взбитыми желтками, обжаренной ветчиной и овечьим сыром, спагетти с четырьмя сортами сыра. Мне не хотелось, чтобы у мамы появился повод снова сидеть дома и предаваться меланхолии. Раз она работала, то вроде бы получалось, что она живет так, как все остальные женщины в мире. Анхель постепенно привык к моей стряпне и больше уже не прельщался тем, что готовила наша мама. Мы с удовольствием сидели в кухне вдвоем, делая домашнее задание, а я при этом еще и успевала приготовить спагетти. Иногда мама заставляла нас попробовать продукты питания, изготовленные из водорослей и тофу, которые продавала ее фирма, но мы, когда мамы не было рядом, выбрасывали эти продукты в мусорное ведро и прикрывали газетой. Нам не хотелось, чтобы мама усомнилась в том, что продукты, которые она продает, нравятся людям.

В сложившейся ситуации само собой подразумевалось, что водить Анхеля на занятия по карате должна я, но мы договорились с ним, что он станет ходить туда сам, будет вести себя очень осторожно и смотреть налево и направо, прежде чем переходить проезжую часть улицы. Так поступали все дети его возраста. В моду снова вошла езда по городу на велосипеде, а потому все гоняли на них как сумасшедшие. Никто не мог постоянно ходить рядом с Анхелем и присматривать за ним. Однако маме было трудно понять, что ее дети растут и постепенно взрослеют. Она не понимала, что жизненный опыт каждый человек приобретает индивидуально. Когда мне было восемь лет, Анхель по моей просьбе обманывал маму, говоря ей, что я играю дома у другой девочки и что мама этой девочки проводит меня вечером домой, хотя на самом деле я гуляла и возвращалась домой с наступлением сумерек одна, переходя улицы на перекрестках со светофорами по пешеходным переходам — то есть делая то, что мама считала для меня смертельно опасным. Я быстро поняла, что опасения мамы чрезмерны и что нужно бороться с ними, прибегая к различным ухищрениям. Мне всеми правдами и неправдами удавалось жить жизнью обычной девочки и даже чувствовать себя свободнее сверстников, потому что мама ничего о моих поступках не знала. Она всегда была очень рассеянной, потому что, наверное, постоянно думала о девочке, запечатленной на той фотографии, — Лауре (причем думала о ней она, видимо, еще задолго до того, как я узнала о ее существовании) — или же еще Бог знает о чем. Если бы у моей мамы были братья или сестры, она могла бы изливать им душу, рассказывая о своих горестях, но она была в семье единственным ребенком, а ее родители — бабушка Марита и дедушка Фернандо — жили в Аликанте. И столь немногочисленные близкие родственники со стороны матери, и близкие родственники со стороны отца жили далеко от нас, в других городах, и мы виделись с ними разве что на Рождество. Мама не любила общаться со своими родственниками, не отличалась сентиментальностью по отношению к ним и отнюдь не приходила в восторг от поездок в Аликанте к родителям и от их приездов на несколько дней к нам в гости. Когда мы с папой замечали, что ее родители, находясь так далеко от дочери, чувствуют себя, наверное, очень одиноко, она отвечала, что ее родители не имеют ни малейшего понятия о том, что значит чувствовать себя одиноко. На этом разговор на данную тему заканчивался.

Анхель всегда держался в стороне от таких проблем и воспринимал подобные события как маленькие театральные представления, разыгрывающиеся посреди настоящей жизни. Он много раз спрашивал меня, как будет выглядеть, когда станет взрослым и начнет носить костюм и галстук. Волосы у него были гладкими, цвета меди (такой цвет у медных электрических проводов), и очень тонкими. Тех волос, которые оставались на расческе после того, как он причесывался, почти не было видно. Зрачки у него тоже были цвета меди, а белки глаз имели голубоватый оттенок. Ноги у Анхеля были очень худыми — такими худыми, что штаны при ходьбе болтались на них из стороны в сторону. Сам Анхель был высоким, хилым и задумчивым — он, казалось, постоянно размышлял о своем житье-бытье. Он сильно уступал во внешности братьям моих подруг. Мне приходилось таскать его за собой практически везде и всюду. Мы вместе шли в школу и вместе возвращались, я брала его с собой, когда направлялась в парк поиграть с друзьями. Он стал чем-то вроде моей тени. Правильнее было бы, наверное, сказать, что мы не столько ходили куда-то вместе, сколько он, шаркая ногами, просто тащился вслед за мной. Он прекрасно знал, какая ему отводится роль: ему следовало вступать в разговор только тогда, когда его о чем-то спрашивали. А вообще он должен был слушать, смотреть и молчать. Как и многие младшие братья, он был окружен ореолом серьезности. Такие мальчики казались даже более серьезными, чем взрослые, и их внутренний мир представлял собой загадку.