Чтение онлайн

Автор не только показал механизмы выработки русской политики, флуктуацию и разноречивость русского общественного мнения, но и сделал ряд констатации, касающихся времени Алексан­дра II, результаты русской политики в отношении украинофильства и малороссов, которая была мягче, чем в Англии и Франции, не использовала всего набора возможных инструментов ассимиля­ции и не была жесткой. Среди вдохновителей «общерусского проекта» было много малороссов, а в русском общественном мнении — много сторонников «украинофильства». Валуевский циркуляр рассматривался как временная мера. Синод не играл большой роли в выработке русской украинс­кой политики, а Эмский указ был малоэффективен, контрпродуктивен, тем более что многие рус­ские бюрократы противодействовали ему, как и валуевскому циркуляру. Политика русификации в эти годы была очень непоследовательной. До Александра III развитие по французскому или англо­шотландскому варианту было одной из вполне возможных альтернатив. Такова часть юго ряда конкретных и ясно обозначенных результатов, к которым привело проделанное исследование.

Некоторые положения Миллера вызывают несогласие. Хотя в названии книги говорится о всей второй половине XIX в., фактически речь идет (в исследовательской части) только о времени прав­ления Александра II. Однако из вводной и заключительной частей книги видно, что, по мнению автора, опыт этой сравнительно краткой эпохи позволяет понять, чем был и как решался «украинс­кий вопрос» на протяжении всей истории Российской империи. В XIX же веке столкнулись два национальных (националистических) проекта — «украинский» и «проект большой русской нации». Вто­рой уже перед первой мировой войной и Октябрьской революцией потерпел поражение в противо­борстве с первым.

Выбранный Миллером временной масштаб французские историки школы «Анналов» назвали бы исторической «конъюнктурой», лежащей между «событийным» ритмом и ритмом «структур», остаю­щихся относительно малоподвижными на протяжении веков. Применительно к предмету книги Милле­ра дело не просто в том, что историю «украинского вопроса» можно было бы рассмотреть в ином хронологическом измерении — от, скажем, середины XVII в. до 1917 или даже 1939 года. В масштабе «конъюнктуры» вряд ли можно вполне увидеть то, что обнаруживается только в перспективе «боль­шой длительности»; к тому же, даже происходившее в годы правления Александра II вряд ли может быть вполне понято без адекватного представления о том, что было до и после этой эпохи.

И тут появляется два неотступных сомнения, к которым особенно восприимчив будет всякий медиевист, читающий книгу Миллера. Во-первых, в самом ли деле «русский проект» решения украинского вопроса в эпоху александровских реформ может быть поставлен рядом с «украинским» — в том смысле, что и тот и другой были лишь «проектами», и возраст их и, так сказать, степень реализованности, были приблизительно одинаковы? Во-вторых, не оказывается ли историк конца XX века, констатируя, что «проект большой русской нации» потерпел «неудачу» еще до революции 1917 г., в положении «пророка, предсказывающего назад»? Эти два сомнения порождены обстоятельствами, относящимися, соответственно, к предыстории «украинского» и «русского» вопросов александровской поры, и к его социалистическому эндшпилю.

Что касается первого сомнения (относительно возраста и степени осуществленности «проекта большой русской нации»), то в принятой Миллером системе координат отправной точкой в траектории «общерусского проекта» выступает упомянутая выше книга Иннокентия Гизеля «Синопсис». Кроме того, дело излагается так, что у читателя складывается впечатление, будто и через 200 лет после присоединения Левобережной Украины к России «большая русская нация» существовала по-прежнему лишь «в проекте». Оба этих тезиса очень уязвимы.

Книга Гизеля предстает вехой в эволюции историографических, историософских и идеологичес­ких (в смысле целеполагания и обозначения ценностных ориентиров) концепций восточного сла­вянства. Но, во-первых, она никак не может быть признана конструкцией ad hoc, то есть сознатель­ным сотворением некой востребованной временем и политиками идеологемы; во-вторых, это не стартовая, а промежуточная и сравнительно поздняя веха в формировании «проектов большой рус­ской нации».

Как уже давно установлено, строительство «общерусского проекта» началось уже в Средние века, и с двух сторон — в Московской Руси и в будущих украинских и белорусских землях. В Москов­ской Руси этим занялись монахи и придворные летописцы, и задача их, нужно признать, не была головоломной, как только они вооружились знанием церковной истории и древнерусских летопи­сей. В последних, как хорошо известно, слово «Русь» и «Русская земля» употреблялось в несколь­ких смыслах. По первому из них, слово «Русь» относилась к Киевской, Галицкой и Волынской зем­лям; по второму — к Северо-Восточной Руси; по третьему — к Новгородско-Псковским, Смоленс­ким землям и части белорусских земель (в современном понимании их пределов). Наконец, Русью могла называться или вся территория восточных славян, или ее большая часть, или все простран­ство, где жили православные славяне и употреблялся «русский» язык.

Скорее всего авторам литературных и публицистических текстов, составителям хроник и юри­дических документов доводилось слышать и исполнение исторических песен и былин, сохранившихся как раз в северорусском фольклоре. Тот же механизм работал в противоположном направле­нии, и понятия, выкованные и пущенные в оборот книжниками, нисходили в более широкие слои общественного сознания и становились частью фольклора. Как показывают источники западного происхождения, через призму именно такого «проекта» на Русь смотрели и из Европы. В целом, в Северо-Восточной и Северо-Западной Руси будущий «общерусский» политико-идеологический проект вырастал из довольно органичных оснований. Во времена Ивана III этот проект, как тоже хорошо известно, увенчался государственно-династическими претензиями на «отчину» в объеме всех вос­точнославянских земель и на титулование московских правителей государями «всей Руси».

В XVI в. эти представления и соответствующий протонациональный проект получили дальнейшее развитие в так называемой Никоновской летописи, Степенной книге, Сказании о князьях Владимирс­ких, в дипломатических документах и т.д. Вопреки умозрительной концепции Э. Кинана, на которую ссылается Миллер, огромный фонд документов и практика связей с украинско-белорусскими землями свидетельствует о присущей русским церковным и светским элитам (едва ли не ставшей спонтанной) убежденности, что за литовско-польским рубежом лежит в известном смысле «наша», православная земля, заселенная то ли «нашим» народом, то ли «нашими» родственниками.

Каковы были представления и «проекты» с украинско-белорусской стороны в средневековье и в XVI в., мы знаем плохо, прежде всего из-за крайней скудости источников. Но уже в конце XVI в. во Львове оформляется теория о московском православном царе-заступнике, возглавляющим «российский народ», частью которого являются и рутены, не перешедшие в «ляшскую веру», и этот мотив получает развитие в украинско-белорусской публицистике первой половины XVII века.

Эволюция этих представлений и «проектов» в XVII—XVIII вв. (как с русской, так и с украинско-белорусской стороны) широко отражена в источниках и достаточно хорошо изучена. Важно, что образ «большого русского народа» принимается как нечто само собой разумеющееся в фольклор­ных источниках. В частности, они несколько парадоксальным образом преломлены в фольклорных текстах о Святой Руси (2). Одновременно в XVII в. формируются проекты «руськой» (то есть украинс­ко-белорусской, «рутенской») нации.

Может быть, у них была бы более завидная судьба, если бы борьба Польши и России за Белоруссию и Украину в 1650-1660-е годы приобрела другой оборот. Но в годы Руины (ее можно датировать 1667-1686 гг.) концепция «единой Руси» и «малороссийства» одерживает бесспорную победу в высших церковных и светских русско-украинских кругах. Какими путями шло развитие этнического самосознания на правобережной Украине, в Галичине и Белоруссии во второй поло­вине XVII-XVIII вв. мы практически не знаем. «Проекты», рождавшиеся в кругу Мазепы, Орлика и, возможно, в некоторых кружках малороссийского дворянства на Лебобережье, и предшествовав­шие «Истории Русов», от которой, видимо, по праву можно отсчитывать родословную украинско­го национализма в Российской империи (3), никак не составляли конкуренции торжествующей тео­рии «малороссийской» идентичности.

Таким образом, историческая схема Гизеля и его «проект» имеют весьма глубокие корни и составляют лишь элемент (пусть и очень важный) в концепциях «русской нации», утвердившихся уже в XVIII веке. Гизель — Гоголь XVII века, не столько конструировавший проекты «общерусской» иден­тичности, сколько выражавший уже прочно и широко утвердившиеся представления.

Гоголь же — как Гизель XIX в. — еще более характерный и репрезентативный пример, и непо­нятно, как он почти полностью ускользнул из книги Миллера. Даже беглое прочтение литературных текстов и писем Гоголя ярко подтверждает естественный для всякого читателя «Вечеров на хуторе близь Диканьки» и «Мертвых душ» взгляд на него как на украинско-великорусского, и в этом смысле русского писателя. Письма Гоголя (в том числе и знаменитое письмо к Смирновой-Россет в 1842 г., где он говорит о русском и «хохлацком» в своей душе) — законченное выражение ставшего частью ментальности убеждения, что быть русским – вовсе не значит быть великороссом и что образованному малороссу ничто не мешало чувствовать себя русским. Для историка пример Гоголя имеет три достоинства: во-первых, мимо него нельзя пройти, потому что более известное выражение обще­русской идентичности трудно подыскать; во-вторых, Гоголь оказал мощнейшее воздействие на скла­дывание субъективной (и, скорее всего, даже объективной) идентичности многих поколений рус­ских (великорусов и малорусов вместе взятых), сколько-нибудь приобщенных к образованию; в-третьих, эпистолярные, художественные и публицистические тексты бесспорно репрезентативны, и поэтому аргумент «от Гоголя» в спорах о русской, великорусской и украинской идентичности имеет совершенно исключительную силу. Уже один этот аргумент едва ли не разрушает тезис о «большой русской нации» как всего лишь проекте, которым русский национализм вооружился в середине XIX в. и который к тому же в книге Миллера как бы равноположен «украинскому проекту». Сверх того, по строгому счету, между «Историей русов», «Книгами бытия украинского народа» и другими построе­ниями Костомарова, Кулиша и Драгоманова, с одной стороны, и представлениями Гоголя о взаимо­отношениях «малорусского» и «русского», с другой, не существует острого противоречия, и поэтому столь трудна была задача, стоявшая перед украинским национализмом XX века и столь беспечны были русские националисты.