Чтение онлайн

Оправдать себя и коллег пытался К. Левицкий, в период войны – ведущий украинский политический деятель Галиции. В своих трудах он доказывал, что именно благодаря политикам украинская национальная идеология во время войны «кристаллизировалась и крепла», а народные массы «стали нацией»16. Польский историк Ю. Скшипек, в 1939 году издавший очерк «Украинцы в Австрии во время Великой войны и генезис переворота во Львове», придерживался схожего мнения: лидеры украинцев искренне стремились к единению с соплеменниками из России и лишь по тактическим соображениям не заявляли об этом активно17.

Во второй половине XX века ученые – выходцы из Западной Украины, оказавшиеся в эмиграции, смягчили отношение к украинским политикам Австро-Венгрии. М. Стахив и П. Мирчук писали, что в годы войны те поддерживали Австро-Венгрию из безысходности, активно отстаивая права соплеменников, а к концу 1916 года и вовсе переориентировались на «доктрину борьбы собственными силами народа»18.

Советская историография стала уделять внимание истории Западной Украины после ее присоединения к УССР в 1939 году. Поначалу исследователи не разделяли украинское население Австро-Венгрии и политиков19, но к концу 1940-х годов позиция изменилась. В «кратком курсе» истории Украины (1948) западноукраинские политики начала XX века противопоставлялись простому народу, который стремился воссоединиться с собратьями в России20. С тех пор к ним применялось укоренившееся в советском официальном лексиконе понятие «украинские буржуазные националисты». В 1950—1960-х годах этот подход закрепили работы В. Осечинского21 и И. Компанийца22, посвященные событиям 1914–1918 годов на Западной Украине. Авторы фокусировались именно на борьбе «народных масс», а не «буржуазно-националистических организаций и деятелей»23. Украинских политиков эти историки называли «преданными трубадурами» и «верными холопами» немецкого империализма и агентами австрийской разведки. Осечинский и Компаниец подчеркивали социальный, а не национальный характер противоречий в Галиции, указывая на сходство между политикой украинских и польских «буржуазных националистов» и противопоставляя их «трудовым массам» обеих национальностей24. Решение провозгласить независимую республику в октябре 1918 года историки объясняли желанием «буржуазных националистов» использовать «последствия освободительного движения» в своих интересах и задушить революционный подъем в регионе25.

Вектор, заданный Осечинским и Компанийцем, до самой перестройки доминировал в советской историографии: украинские политики Австро-Венгрии показывались предателями национально-освободительного движения, которые до конца были верны Габсбургам и лишь в последний момент использовали ситуацию в своих интересах26. Попытки пересмотреть картину жестко пресекались. Самый известный пример – случай с историком А. Карпенко. В 1958 году его статья «К вопросу о характере революционного движения в Восточной Галиции» была разгромлена на ученом совете Института общественных наук при ЦК КПСС. Главным предметом критики был тезис, что революция в ноябре 1918 года носила национально-демократический характер, а ЗУНР была плодом не «контрреволюционных действий украинской буржуазии», а «революционного движения народных масс». На научной карьере Карпенко это не поставило крест, но ему показательно преподали урок, который надлежало усвоить и другим историкам27.

Тезис о постепенном переходе украинцев на центробежные позиции по мере ослабления Австро-Венгрии поддержали канадские историки украинского происхождения О. Субтельный и П. Мэгочи, чьи общие работы по истории Украины во многом определили нарратив современной украинской историографии28. Сегодня украинские историки в целом разделяют этот подход, хотя и с полутонами – одни считают, что до октября 1918 года лидеры украинцев империи всегда претендовали как максимум на создание автономной провинции в составе Австрии29, другие называют водоразделом между лояльностью и нелояльностью Вене ноябрь 1916 года30.

Получение доступа к материалам германских и австрийских архивов во второй половине XX столетия дало историкам новый импульс к изучению взаимоотношений между украинским движением в Австро-Венгрии и Берлином и Веной. Исследователь из ГДР X. Лемке показал, что успехи украинского движения были во многом обусловлены совпадением их планов с намерениями австро-венгерских военных31. Австрийский исследователь В.-Д. Биль считал, что Вена и Берлин вели себя непоследовательно по отношению к украинцам и не использовали всех возможностей украинской политики32. В последние десятилетия XX века сразу ряд историков обратили внимание на предвоенные переговоры между галицийско-украинскими лидерами и Веной: было установлено, что власти двуединой монархии придавали большое значение тому, какую позицию в случае войны займут украинские элиты33.

Из украинских историков с материалами архивов Австрии и Германии работали С. Попик и А. Кураев. Первый выделял в украинской политике Вены 1914–1918 годов два этапа: до конца 1916 года имперский центр пытался решать проблемы украинцев, а затем начался новый период – «голословных заявлений, пустых обещаний, которые превращались иногда в открытое заигрывание»34. А. Кураев пришел к выводу, что украинцы пытались вести свою политическую игру, на протяжении всей войны разжигая конкуренцию между Веной и Берлином. Историк разделял подходы двух держав к взаимоотношениям с украинцами: Австро-Венгрия, нуждаясь в поддержке поляков, шла на уступки украинцам лишь с ухудшением ситуации на фронтах. Германия, напротив, стремилась к контролю над польскими территориями и воспринимала украинцев как вспомогательный геополитический фактор35.

С 1990-х годов появился ряд исследований, посвященных деятельности Украинских сечевых стрельцов36. В украинской историографии большое внимание уделяется связям западноукраинских политиков с «коллегами»-политэмигрантами из России – участие последних в работе общеукраинского представительства было важным фактором противоречий между лидерами украинцев Дунайской монархии37. Но в целом украинская политическая жизнь в Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны не нашла всестороннего освещения даже в общих трудах. В некоторых работах «выпадает» 1917 год: один раздел о западных украинцах завершается ноябрем 1916 года, а другой повествует уже о 1918 годе38.

Распространение украинской идентификации среди русинов Галиции и Буковины стало предметно разрабатываться украинскими историками сравнительно недавно: ранее известный канадский исследователь украинского происхождения Д.-П. Химка приходил к выводу, что к началу XX века русинские крестьяне «были интегрированы в украинскую нацию в Галиции и стали ее прочным хребтом», не придавая принципиального значения самоназванию этих крестьян39. И. Мысак показала, что в начале XX века украинская идентификация стремительно набирала популярность среди молодежи40. О. Калищук изучила деятельность западноукраинских активистов на оккупированной Волыни и попытки приобщить местное восточнославянское население к украинскому движению41. Т. Романюк и У. Уская показали значительную роль украинских организаций по внедрению понятий «украинец» и «украинский» в сферы образования и делопроизводства42. А. Заярнюк43 и Р. Лехнюк44 прослеживали то, как во время войны «украинизировались» военнослужащие и представители греко-католического духовенства.

В современной российской историографии исследований по истории собственно украинского движения в Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны не представлено. В первом обобщающем труде российских ученых по истории Украины, изданном в 2016 году, этой теме отведено несколько строк45. На стыке 1990-х и 2000-х годов интерес к украинскому движению проявил А.И. Миллер – с одной стороны, он разрабатывал галицийские сюжеты46, с другой – изучал развитие украинского движения в России, тесно связанного с соратниками по ту сторону границы47. В.Н. Савченко в монографии «Восточнославянско-польское пограничье 1918–1921 гг.» отметил, что в годы Первой мировой войны в регионе наблюдались две противоречивые тенденции – успешная польско-католическая колонизация и рост национального самосознания у восточнославянского населения, как в «русском», так и в «украинском» ключе48. Впоследствии Савченко дополнил свои наблюдения в ряде статей49.

Несколько статей о проблемах западноукраинской политической истории начала XX века опубликовала историк-полонист И.В. Михутина50. А.Ю. Бахтурина в монографии о национальной и конфессиональной политике русской оккупационной администрации в Галиции продемонстрировала, что непродуманные кадровые решения и насаждение православия способствовали разочарованию галичан в русской власти51. М.Э. Клопова в работе «Русины, русские, украинцы. Национальные движения восточнославянского населения Галиции в XIX – начале XX века», посвященной довоенному развитию национальных движений Галиции, подчеркнула особую роль внешних факторов в развитии украинского и русофильского движений в канун войны52.

Польские ученые обычно затрагивали проблемы австрийских украинцев в годы Первой мировой войны в общегалицийском контексте, и их основное внимание фокусировалось на поляках Галиции. Так, если в работе Е. Паенка «От автономии до независимости», посвященной Галиции в годы войны, внимание украинцам уделяется на всем протяжении книги53, то в монографии Д. Шимчака о министерстве по делам Галиции они фигурируют лишь эпизодически54.

Итак, история украинского движения в Австро-Венгрии в 1914–1918 годах в научной литературе до сих пор была представлена не во всей полноте. Большим «белым пятном» в его истории остается весь 1917 год. Почти не исследовались противоречивые взаимоотношения внутри западноукраинского лагеря. Сильными сторонами историографии вопроса были связи западноукраинских политиков с соотечественниками-политэмигрантами из России и взаимоотношения с австро-венгерскими и германскими властями.