Укрощение искусств
Шрифт:
Шолохов М.А. 121,240
Шопен Ф. 12, 166,213,214,290
Шостакович Д.Д. 5, 7, 36, 3 7, 5 5, 77, 87,91,98-100, 169-171, 182, 187-191, 195, 234, 237, 239-241, 255, 260-263, 269, 270, 276, 288, 296, 297, 299, 310, 313, 314, 335, 337, 362, 364, 369
Шостакович Д.М. 369
Шостакович М.Д. 369
Шпиллер Н.Д. 150-151, 330, 331, 333
Шрамченко В.А. 45
Шрекер Ф. 22
Штильман Д. 247, 350
Штраус И. 249
Штраус Р. 269, 270
Шуберт Ф. 269, 365
Шуман Р. 213,365
Шумяцкий Б.З. 161 171
Шустер И. 264
Шухмии Б.М. 319
Щадепко Е.А. 280, 281
Шукин Б.В. 30, 39, 40, 54, 56, 82, 112, 115-119, 149, 167, 244, 246,318,323
Эйзенштейн С.М. 209, 290
Эллингтон Д. 296, 297,340
Эрденко М. 205
Эрдман Н. 106-108, 120, 173, 174
Эренбург И.Г. 173
Эспозито Э. 31
Юдин Г.Я. 35
Юровский А. 275, 279,281
Яблочкина А.А. 17, 18
Ягода Г.Г. 112, 168
Якобсон Е.А. 368
Ямпольский А.И. 204-206, 227, 232, 233
Ямпольский М.И. 205
Янкелевич А.А. 35
Янов 65-67
Ярмоненко Е. 251
Ясенский Б. 120
Иллюстрации
Анна Масс
Юрий Елагин и его книга «Укрощение искусств»
Альманах литературного клуба «Образ и мысль» Выпуск 9, июнь 2005 г.
Наверное, я его видела глазами пятилетнего ребенка до войны, но он не отпечатался в моей памяти. Старшие «вахтанговские дети» нашего дома, которым перед войной было пятнадцать – семнадцать лет, и немногие старики – его еще помнят.
Он был скрипачом в театральном оркестре и часто приходил в дом на Большом Лёвшинском к своим старшим друзьям и коллегам – Николаю Петровичу Шереметеву и Василию Васильевичу Кузе. Из рассказов о нем возникает образ хрупкого голубоглазого блондина, очень курносого, с ярким, будто нарисованным румянцем и тонким «буратинским» голосом. Может быть, из-за этой «херувимской» внешности и этого его голоса молодые актрисы, за которыми он ухаживал, не принимали его всерьез. Голос он незадолго до войны исправил: опытный театральный ларинголог переставил ему регистр на более низкий. И это превращение дисканта в баритон тоже служило темой дружеских шуток и анекдотов. Такой был стиль общения в минуты отдыха – необидные подтрунивания, розыгрыши, дурачества. Каждый, кто появлялся во дворе, был вовлекаем в веселое действо и должен был подыграть, подхватить импровизацию. Подначивали и Елагина. В этом был знак расположения. Он это понимал и не обижался. В театр Вахтангова он был влюблен – в его спектакли, в коллектив, в самую его атмосферу.
Был Юра Елагин – как тогда это называлось – «из социально-опасных»: внук текстильного фабриканта, сын репрессированного отца-инженера. Девятнадцатилетним был в 1929-м году арестован, отсидел несколько месяцев в Бутырках, после чего его отпустили «за отсутствием состава преступления», лишив при этом гражданских прав. Мать, из интеллигентной буржуазной семьи, пианистка, отправилась в Сибирь, жила в поселке недалеко от того лагеря, где находился ее муж, с единственной целью – хоть изредка видеть его и по возможности облегчать его жизнь. Своей матери Юрий обязан любовью к музыке и музыкальным образованием. С восьми лет его учили играть на скрипке.
«Хотя в глазах моих родителей, – пишет он в своей книге, – как в большинстве московских старых семей, музыка не имела репутации серьезного занятия, которому можно посвятить всю свою жизнь, судьба распорядилась так, что именно скрипка стала моей спасительницей, профессией и средством к существованию».
Он мечтал продолжать музыкальное образование, но путь в Консерваторию ему был закрыт, как «лишенцу». На постоянную работу его ни в один оркестр не брали по той же причине. Время от времени он нелегально заменял кого-нибудь из заболевших скрипачей в оркестре Художественного театра, пока в 1931-м году руководство театра Вахтангова, оценив его музыкальное дарование, не побоялось взять его на постоянную работу в свой оркестр. Мало того: верные себе вахтанговцы сумели добиться для молодого сотрудника отмены «лишенства». С их связями им это было сделать не так уж трудно, а для него это было спасением, и прежде всего – обретением права на вожделенную учебу в Консерватории, куда он и поступил, продолжая работать в оркестре театра.
В 1935-м году отец его умер в лагере, и мать вернулась в Москву. Ей было 45 лет.
«Когда я встретил ее на вокзале, – пишет Елагин, – то ужаснулся той перемене, которая с ней произошла со времени ее отъезда в Сибирь. Сейчас это была старая женщина с волосами совершенно седыми, и измученным, изможденным лицом, на котором застыло выражение большого горя. Я дал себе слово сделать все, что было в моих силах для того, чтобы устроить ей у меня спокойную и благополучную жизнь».
Но за то время, пока мать жила в Сибири, она потеряла московскую прописку. Ей грозило выселение «за 101-й километр», что было бы для измученной и убитой горем женщины равносильно смерти. И тогда руководство театра в лице Льва Петровича Русланова и Освальда Федоровича Глазунова снова обратилось с просьбой к высокому начальству, и оно в очередной раз благосклонно пошло навстречу любимцам правительства. Мать Елагина получила разрешение жить в Москве у сына.
Закончив московскую Консерваторию, Елагин в 1940-м году уехал по распределению в Краснодар. Там он преподавал скрипку в музыкальной школе и работал в филармонии. Женился. В Краснодаре его застала война. Мать не арестовали, но много раз вызывали в НКВД, дознавались, что ей известно о судьбе сына. Ничего, – отвечала она. Сын пропал без вести. Вероятно, погиб. Так и в театре считали. Жалели его. Жалели мать.