Чтение онлайн

— Угодно, — ласково отозвался Амир, безмятежно закончил устанавливать шахматы, сделав наложнику приглашающий жест, и подобрал черную с золотым абайю, устраиваясь на подушках.

Аман не старался специально, не пытался увлечь, но юное гибкое тело, приученное восхищать собой всегда, судило само: он опустился напротив будто звенящий горный поток сбежал по камням в цветущую долину, смиряя свое кипение. Прозрачная чистота движений, обнажившаяся чистота линий и черт, незамутненная пестрой мишурой, и ярое пламя в рассеченной груди… Горьковато-кофейные глаза князя ловили малейшее движение юноши, вспыхивая в ответ: резные фигуры между ними были искусным творением рук человеческих, но та рука, которая передвигала их сейчас, — была чудеснейшим творением создателя!

Аллах мудр и в мудрости своей до поры смирил огненный вихрь уздой рабского ошейника, чтобы линии судьбы сошлись сегодня за шахматной доской… Сильная узкая кисть наконец шевельнулась, бросив в бой костяную пешку. Амани не замешкался ответом. Партия началась.

Сосредоточиться на игре стоило для юноши немалого труда: его господин казалось вовсе не смотрел на доску.

Само собой, что дерзкий наложник интересовал его куда больше шахмат, и впору было чувствовать себя польщенным, что его несмотря ни на что желают с такой исступленной страстью! — Амани невесело улыбнулся своим мыслям, поднял взгляд, и сердце вдруг пропустило удар: неприкрытое задумчивое восхищение в кофейных глазах мужчины было совершенно новым впечатлением, чем то, что он привык встречать к себе.

— Господин? — ровно поинтересовался юноша, когда пауза чересчур затянулась.

Еще немного и от напряжения у него начали бы дрожать руки. Словно стальная пружина все туже сворачивалась внутри, сжимая сердце в своих тисках, ломая мерный ритм его биения и мешая дышать.

— Я проиграл, — улыбка чуть тронула крупный красивый рот, искрой промелькнула во взгляде.

— Что? — Аман тут же спохватился, раздраженный несвойственной себе неловкостью, и зло прикусил без того истерзанную губу: он просто не сразу сообразил, что эти слова относятся к партии.

Вот глупости: к чему же еще?!

— Я проиграл, — терпеливо повторил Амир, улыбка проявилась ярче при виде того, как дрогнули, хмурясь, дуги густых бровей, и князь небрежно указал на драгоценную доску.

— Господин желал убедиться умею ли я играть, — потупившись уронил юноша.

Вот так: не оправдание и не бахвальство, лишь констатация. Он прекрасно понял, что эта игра испытание для него, но проиграть — значило унизиться, заявить о своей полной покорности, показать, что выполнит любое повеление, как если бы при встрече он пал ниц и покрыл поцелуями узорчатые туфли хозяина. Аман не надеялся выиграть, но не собирался сдаваться и тем более хитрить, заигрывая с господином.

Вернувшись к шахматам, трезво оценив позицию и возможные ходы, Амани признал, что положение его противника безнадежно. Что теперь?

— Отлично! — Амир откровенно смеялся. — Значит, теперь можем сыграть в полную силу. Реванш?

— Как пожелаете! — сдавленно прошипел юноша, полыхнув огненными стрелами из-под ресниц.

Хуже всего было то, что он не понимал своего нового господина: к чему это представление! Забавляется? Почему бы и нет, развлечься можно по всякому и его готовили ко всему… И наконец нашелся ценитель. Должно быть, так!

— Ты интересный противник, — будто в ответ князь одарил похвалой за очередной удачный ход. — И мне наконец не придется скучать… за доской.

И снова не столько в словах, сколько в дразняще многозначительных интонациях проскользнуло что-то такое, что был бы Амани на самом деле коброй — уже давно раздул бы капюшон и ядом бы истек от злости. Неужто… сейчас наверное ему следует рассыпаться в благодарностях за столь высокое признание, внимание к своей недостойной персоне, заверив, что в любой момент к услугам властелина!

Что ж, яд разъедал его самого. Аман не мог увидеть себя со стороны, но ставший вдруг болезненным изгиб манящих губ, надлом бровей, в то время как юноша упорно искал необходимое решение, заставляли хмуриться и безотрывно наблюдавшего за ним мужчину: да, дар его далек от праздничной игрушки! Не тело было ранено его, а сердце…

Он мог бы запросто согнуть, сломать строптивого невольника — сломать можно все. Растоптать насилием гордость юного красавца, болью и страхом превратить в дрожащее животное, покорное, безвольное, привязать к себе, как собаку сажают на цепь… хотя скорее всего, Амани не сломается, не позволит сделать последнее с собой, лишь редкие, отчаянные уже, всполохи жаркого пламени совсем угаснут в его душе. Вместе с жизнью, по всей вероятности, — рука не дрогнула один раз, не дрогнет и второй.

Амир мягко улыбнулся взволнованному юноше, получив в ответ яростный высверк в упор, и утвердился в верности своих намерений: исцеление еще не окончено. Куда интереснее вновь разбудить в отравленном горечью мальчике тот обжигающий вихрь, воплощенную жизнь и страсть, чей облик не отпускал с самого пира наместника Фоада. Вернуть упоение от борьбы, наслаждение игрой, радость жизни, вместо нервного сопротивления на надрыве. Вернуть… любовь?

Нужно ли говорить, что следующую партию Амани проиграл? Отчаянная борьба символично окончилась сокрушительным поражением.

— Господин желает продолжить? — с безупречной почтительной вежливостью спросил юноша, не поднимая глаз.

— Желаю, — благодушно промурлыкал мужчина, — но уже поздно, и ты устал…

Время действительно скорее приближалось к рассвету, чем было слегка за полночь. Шахматное противостояние затянулось, и в отличие от Амана, князь не только получил от него удовольствие, но и не считал нужным это скрывать.

— Подобный пустяк не должен тревожить господина, — делано безразлично уронил юноша. — Я привык не спать по ночам.

Это было сказано зря, Амир потемнел лицом от напоминания о прежней жизни своего невольника. Однако усилием воли мужчина сдержал всколыхнувшуюся в душе черную волну гнева: даже в самые страшные часы так не говорят о минутах счастья. Дерзость — оружие слабых, и к чему гневаться на сказанное из неверия, когда и без напрасной ревности нового хозяина, как видно, мало радости досталось наложнику от тех ночей его триумфа во дворце наместника.

Амир поднялся, спокойно объяснив:

— Здесь в этом нет нужды. Я поклялся, что ни в чем не стану неволить тебя. Или ты сомневаешься в моем слове?

Аман резко вскинул голову, прожигая взглядом крепкую спину в черном шелке абайи:

— Как бы я посмел, господин!!! — только лихорадочные пятна румянца на скулах выдавали, каких усилий стоит юноше сохранять остатки самообладания. — А вы настолько уверены, что на ваше ложе я приду сам?

— Придешь, — пообещал мужчина, голос стал бархатно-мягким.