Чтение онлайн

Миссия крепче сжал рукоятку ножа и сосредоточился на предстоящей задаче. Напрягая зрение, он стал всматриваться в тусклый полумрак. Вокруг него слышалось ровное дыхание остальных носильщиков. Наверняка и они сжимают рукоятки своих ножей.

Ножи носильщики получали вместе с работой. Ими они вскрывали упаковку доставленного груза, резали фрукты, когда перекусывали во время работы, а при необходимости и оборонялись, когда владелец ножа сновал вверх и вниз по укрытию, подвергаясь опасностям. И сейчас Миссия был готов пустить его в ход, дождавшись команды.

На тускло освещенной лестничной площадке двумя этажами выше группа фермеров о чем-то негромко спорила, орудуя с другим концом веревки. Под покровом ночи они намеревались выполнить работу за носильщиков и сэкономить сотню-другую читов. Сама веревка в темноте за перилами была не видна. Ему придется высунуться и отыскать ее. Миссия шеей ощутил, как его бросило в жар, а ладонь, сжимающая рукоятку, вспотела.

– Рано, – прошептал Морган.

Рука начальника опустилась на плечо Миссии, сдерживая его. Миссия сосредоточился. Опять негромкий скрип – на веревке висел тяжелый генератор, – и в темноте показалось движущееся серое пятно. Люди наверху общались громким шепотом, вытягивая груз, потому что делали работу, предназначенную для носильщиков.

Пока серое пятно медленно ползло вверх, Миссия подумал о ночных опасностях и изумился, что ему бывает страшно. Он вдруг стал очень дорожить жизнью, которую однажды решил прервать. Жизнью, что не должна была зародиться. Он подумал о матери, гадая, какой она была. О матери он знал только то, что ее непокорность стоила ей жизни. Он знал, что противозачаточный имплантат в ее бедре не сработал – такое происходит в одном случае на десять тысяч. И вместо того чтобы сообщить о неисправности имплантата – и о беременности, – она скрывала растущий живот под просторной одеждой, пока не миновал срок, в течение которого Пакт разрешал относиться к ребенку как к зародышу.

– Приготовились, – прошипел Морган.

Серая туша генератора проползла мимо и скрылась из виду. Миссия стиснул нож и подумал о том, как его должны были вырезать из матери и выбросить. Но установленный срок миновал, и теперь одну жизнь полагалось обменять на другую. Так гласил Пакт. Рожденному за решеткой Миссии позволили жить, а мать отправили на очистку.

– Давай, – скомандовал Морган.

Миссия вздрогнул. На лестнице выше его поскрипывали мягкие и хорошо разношенные ботинки – носильщики крались наверх, готовясь действовать. Миссия сосредоточился на своей задаче. Прижавшись к изогнутым перилам, он вытянул руку в пустоту за ними. Ладонь отыскала веревку – твердую, как сталь. Он прижал к ней нож.

Послышался хлопок, похожий на звук лопнувшего сухожилия, и от легкого прикосновения острого ножа первые волокна разошлись.

У Миссии была лишь секунда подумать о молодых фермерах, стоящих на лестничной площадке двумя этажами ниже. Носильщики рванули вверх. Ему не терпелось к ним присоединиться. Он провел ножом по веревке, та не выдержала, и Миссии даже показалось, что он услышал, как тяжелый генератор свистнул, набирая скорость. Секунду спустя послышался оглушительный треск, сопровождаемый воплями снизу. А наверху уже вспыхнула схватка.

Цепляясь одной рукой за перила, а другой сжимая нож, Миссия побежал наверх, перепрыгивая через три ступеньки. Он спешил, чтобы присоединиться к драке, этому полуночному напоминанию о том, что нельзя нарушать Пакт и делать не свою работу. С площадки доносились крики, стоны и глухие звуки ударов, и Миссия мчался туда, думая не о последствиях, а только об этой схватке.

Когда колеса вращались, кресло-коляска поскрипывало. С каждым оборотом слышался резкий жалобный скрип, сменявшийся паузой тишины. Пока Дональда везли, он погрузился в этот ритмичный звук. Его дыхание облачками зависало в воздухе: в помещении было так же холодно, как и его костям.

По сторонам от него тянулись бесконечные ряды капсул. На экранчиках оранжево светились имена – вымышленные, предназначенные отделять прошлое от настоящего. Голова была тяжелой – вес воспоминаний заменял сны, которые, закручиваясь, улетали прочь и таяли подобно клочкам дыма.

Люди в бледно-голубых комбинезонах провезли его через дверь в коридор. Потом он оказался в знакомой комнате со знакомым столом. Кресло слегка задребезжало, когда голые пятки Дональда подняли с опор для ног. Он спросил, как долго он проспал.

– Сто лет, – ответил кто-то.

Значит, после ориентации прошло сто шестьдесят лет. Неудивительно, что кресло такое дряхлое, – оно старше его. Все детали в нем разболтались за те долгие десятилетия, пока Дональд спал.

Ему помогли встать. Ноги были все еще онемелыми после гибернации, холод медленно сменялся болезненным покалыванием. Задернули ширму. Его попросили помочиться в чашку, что он и проделал с восхитительным облегчением. Моча получилась черной как уголь: из организма вышли мертвые наномашины. Бумажный халат оказался недостаточно теплым, чтобы его согреть, хотя он и понимал, что холод был в его плоти, а не в помещении. Ему дали новую порцию горького питья.

– Долго еще ждать, пока у него прояснится в голове? – спросил кто-то.

– День, – ответил врач. – Не раньше чем завтра.

Его усадили, чтобы взять пробу крови. В дверях, хмурясь, стоял пожилой мужчина в белом халате и с такими же волосами.

– Береги силы, – сказал человек в белом.

Он кивнул врачу, чтобы тот продолжал, и вышел прежде, чем Дональд отыскал ему место во все еще неуверенных воспоминаниях. Потом у него слегка закружилась голова, когда он смотрел, как из вены его вытекает кровь.

Они ехали в знакомом лифте. Люди вокруг разговаривали, но их голоса доносились словно издалека. У Дональда было ощущение, будто его напичкали лекарствами, но он вспомнил, что перестал глотать их таблетки. Коснувшись пальцем нижней губы, он поискал язвочку – кармашек плоти, где он прятал непроглоченные пилюли.

Но язвочки не было. Она могла затянуться десятилетия назад, пока он спал. Двери лифта разошлись, а у Дональда растаял еще кусочек воспоминаний о том времени, пока он спал.

Его повезли по другому коридору. На стенах были отметины на высоте колес: черные дуги в тех местах, где резина когда-то терлась о краску. Глаза обшаривали стены, потолок, пол, всюду находя признаки столетнего износа. По его воспоминаниям, еще вчера они были почти новыми. Но за прошедшее время многое состарилось и теперь крошилось и осыпалось. Дональд вспомнил, как проектировал точно такие коридоры. И как думал, что они создают нечто, что простоит века. А правда всегда была перед глазами. Правда заключалась в самой идее и смотрела прямо на него, слишком безумная, чтобы воспринимать ее всерьез.