Чтение онлайн

— А когда я убью Пеночкина — вы меня в тюрьму упечете? Или пристрелите, при выходе из Останкино? Кто приказал привлечь меня к операции и подбросить «бумажный» пистолетик? Грибников? Отвечай, кто, иначе я сейчас слеплю книжечки, отщелкну лишнее и всажу обе пули тебе в живот!

— Тебе нужно чаще «тик-так» жевать, чтобы дыхание всегда было свежим, — советует мне быстро пришедший в себя Воробьев. — Мне трудно говорить. И так душно, а тут еще ты навалился… — жалуется он, и мои руки сами по себе опускаются.

— Настоял на твоем участии в операции я, — признается Славка. — В качестве «свободного охотника». Ты ведь бывший охотник на вирусов, верно? И неплохой охотник. «Тригон», например, против тебя не устоял. Пойми, мы сейчас цепляемся за любую возможность, за любую. У тебя есть один шанс из тысячи — мы используем и его. Что касается последствий… Подписан указ прокурора. Пеночкин объявлен особо опасным преступником, которого не нужно искать, но нужно обезвредить. Любой ценой. Награда — пять миллионов. Устроит?

— Да пошел ты…

— Я, конечно, пошел бы… в Останкино и сам, — оправдывается Славка. — Да только знаю, не сдюжу. Я до Пеночкина — даже не дойду. Слаб я, понимаешь? Слаб.

Да я, честно говоря, тоже удивляюсь, как это мой, хоть и работящий, но зам в директора выбился.

— Ладно. Пойду я… очередь занимать.

— Ни пуха!

— К черту!

«Вольвочку» приходится оставить почти в самом начале улицы Королева, среди множества других, почти в беспорядке и почти брошенных машин. У некоторых побиты стекла и вскрыты багажники. Кажется, на жулье-ворье новая религия не действует. Как, впрочем, и никакая другая.

Прежде чем бросить прощальный взгляд на старушку, я включаю противоугонное устройство и тщательно запираю дверцы. Словно через час-другой собираюсь сюда вернуться.

Ну, а вдруг?

Как ни странно, некоторые кафе и забегаловки еще работают. В ближайшей из них я выпиваю двойную половинку скверно приготовленного кофе и, выйдя на улицу, выкуриваю сигарету.

Как перед казнью.

Чем ближе я подхожу к телецентру, тем больше обгоняю людей. В основном молодежь, некоторые мамы — с детьми. Но попадаются и старушки с узелками. На углу стоит передвижная телестудия. Только она не ведет передачу, а наоборот, принимает ее: на крыше автобуса установлены четыре огромных концерт-дисплея. На каждом из них — забавный «чебурашка». Я немедленно начинаю искать что-то — кошелек, должно быть — на замусоренной мостовой. Но множество молоденьких солдат, собравшихся вокруг автобуса телестудии, не отрывают глаз от экранов. Их жесты угловаты и нервны, глаза лихорадочно блестят. Словно они все опиума накурились.

Стоп. Почему — опиума? Откуда сравнение?

Ах да, бессмертное: религия — это опиум для народа.

Уж эта-то, насчет «общего бога» — несомненно. Какими они прозорливыми были, классики марксизма…

— И создал Петр артегомов. И увидел Петр, что это хорошо… доносится до меня из динамиков дикторской текст.

— Слава Петру-создателю! — надрывается еще мальчишеский ломкий голос.

— Слава, слава, слава! — отзывается собравшаяся вокруг агитавтобуса толпа.

— Артегомы — подтверждение божественности Петра!..

— Слава, слава, слава!

Хорошо, что я заземлен.

Людской ручеек становится шире и полноводнее. Теперь мы идем между двумя шеренгами солдат, стоящих на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Углядев позади них озабоченного капитана, я машу рукой, привлекая к себе внимание.

— Я издалека, из города Озерец приехал… Меня послала община, дабы хотя бы один из нас мог своими глазами повидать Живого Бога, поклониться ему и высказать слова признательности. Вы не знаете, как мне к Нему попасть?

— Вы правильно идете, гражданин, — улыбается капитан. Глаза его лихорадочно блестят. — Как до второй полевой кухни дойдете, так поверните налево, вместе со всеми. Войдете внутрь ограды и там, под навесом, переночуете. Ну, а завтра уже… — дружески улыбается капитан.

— Спасибо, спасибо… — усиленно кланяюсь я.

Завтра… Под навесом — это что, прямо на асфальте, стоя, как лошадь? Вот еще… Неужели не найдется другого способа, побыстрее и покороче, повидаться с Пеночкиным?

В крайнем случае скажу какому-нибудь генералу, что в молодости бил Пеночкину морду. И покажу свой — теперь уже священный, поди? — кулак.

В самом деле, мы проходим мимо вначале одной полевой кухни, потом другой. И передвижных туалетов здесь полно, чуть ли не над каждым канализационным люком. Интересно, кто это все так здорово организовал? Наверное, нацгвардия. Стоило «обратить» ее самого главного командира — и все, дальше он знает, что делать. Работает по программе «стихийное бедствие». Обучен…

Последние пару сотен метров мы проходим вдоль бетонного забора. До ворот. Может быть, тех самых, которые показывали по телевизору, с водяными пушками на привратных столбах-колоннах. Из ворот никто не выходит: видимо, выливается людской поток из телецентра через другую «трубу». Идем мы теперь медленно, часто останавливаясь и наступая друг другу на пятки. Но все-таки идем. А это значит, что долго лицезреть «создателя» никому не дают.

В воротах устроены шесть узких коридорчиков, в конце каждого виднеется детектор оружия — аэрофлотовская «рамка» в рост человека. Но редко-редко кого заставляют проходить дважды, перед этим попросив выложить в специальный лоточек ключи и прочие металлические вещи.

Хорошо, что мой пистолет — «бумажный».

А вообще-то для такого скопления людей — удивительно тихо. Ни драк, ни скандалов, ни даже элементарных ссор. Так люди ходили… куда же так могли ходить?

На похороны.

А еще в мавзолей.

«Рамку» я прохожу благополучно. И почти сразу же вижу «навес»: огромную площадку с натянутым над нею тентом, по периметру — армейские палатки. А в середине — тысячи шезлонгов и раскладушек.

Да, неплохо все организовано. И опять-таки: полевые кухни, передвижные туалеты… А на ночь, похоже, еще и одеяла выдают. Только не хочется мне здесь ночевать, совсем не хочется.

Очередь медленно движется мимо навеса, теряется в глубине парка, огибает старое здание телецентра и… возвращается к тому же «навесу», только уже с другой стороны. И лишь затем поглощается черным зевом входа в новый корпус.

Вот если бы проскочить мимо армейских палаток да внедрится в финишный участок очереди… Но вездесущих мальчишек, пытающихся совершить подобный «прокол во времени», водворяют обратно в очередь гвардейцы. И потом, не сигать же мне, в костюме и при галстуке, через передвижные загородки, подобно юнцу?

Я с тоской смотрю на счастливчиков, уже приближающихся ко входу в новый корпус. Всем им пришлось ночевать под навесом. Зато через час-другой они уже увидят «создателя», а я…

Возле дальней от меня палатки разговаривает с нацгвардейцем какой-то монах. Одет он в черную рясу, на голове клобук, на груди — ясно различимый даже издалека большой крест. Очень похожий на тот, который обычно прячет под одеждой…