Чтение онлайн

Она закрыла дверь и вернулась к камину. «Понго» — было ее старое, глупое, но любимое прозвище, и даже теперь, когда она сердилась на мужа, когда он превратился в толстое, рыхлое, розовое существо, чьи слабости она знала наизусть, даже сейчас, когда он сидел перед нею, красный и охрипший от виски, совсем не тот человек, за которого она мечтала когда-то выйти замуж, во сто раз менее внимательный, и нежный, и умный, и смелый, — даже теперь у нее от этого слова что-то дрогнуло внутри. Она рассердилась на себя за это. Если он воображает, что его сразу простят только потому, что он назвал ее старым ласкательным именем, то жестоко ошибается.

Она стала по другую сторону камина и смотрела сверху на мужа.

— Да, я думаю, тебе не мешает объяснить свое поведение. Ты был в клубе?

Он кивнул и сделал нетерпеливый жест.

— Не в этом дело.

— Но если ты выдумываешь, что дела задерживают тебя поздно в Сити, а сам едешь в клуб и напиваешься, так уж по крайней мере не теряй рассудка и не показывайся людям на глаза в таком виде. А то являешься в гости и ведешь себя самым неприличным образом! Нет, Говард, это отвратительно. Ты знаешь, я в этом отношении не придирчива, как другие женщины, но всему есть предел. Мне кажется, ты в последние дни пьешь слишком много, гораздо больше, чем тебе можно. Да, да, я в этом уверена. Сегодня у Пирсонов всем было ясно, отчего ты в таком состоянии.

— Вот как? Им это было ясно? — Мистер Дэрсингем отрывисто засмеялся.

— Да, конечно.

— Нет, поверь, моя дорогая, им ничего не ясно. Ни одному из них. И даже тебе. Да, и тебе тоже.

— Ах, Говард, не говори глупостей!

— Нет, это не глупости. Видит Бог, я хотел бы, чтобы это были глупости. Ты слышала, как я просил Пирсона похлопотать насчет места? Ты, наверное, думала, что я дурачусь, да? Что это остроумная шутка?

— Остроумного я в ней ничего не вижу, но ты, кажется, воображал, что это так. Если хочешь знать, мне весь этот разговор показался довольно нелепым.

— А между тем я не шутил, Понго, — сказал он спокойно. — Я говорил вполне серьезно. Слушай. Мы совершенно разорены — я имею в виду фирму «Твигг и Дэрсингем», — мы окончательно прогорели.

— Говард, этого не может быть!

— Да, это правда. Из-за этого я задержался сегодня в конторе. А выпил я только потому, что совсем выдохся и чувствовал, что ни на что не гожусь. Мне очень жаль, что это заметили, но у меня сегодня был адский день. Голспи удрал и оставил нас…

— Но ведь ты еще на днях мне говорил, что даже если Голспи уйдет, вы от этого не пострадаете, что ты все устроишь так, чтобы можно было обойтись без него?

— Да, но этот гнусный скот меня погубил…

— Каким же образом? Не понимаю, Говард, неужели все это так страшно, как ты говоришь? Ведь фирма будет существовать, да?

Он покачал головой, по-прежнему не глядя на жену. Он был похож на большого ребенка. Она невольно наклонилась к нему.

— Расскажи мне, что случилось. Отчего ты сразу не сказал? Прости, что я тебя побранила. Я ведь не подозревала, что тут что-нибудь серьезное… Ну, говори же скорее!

Он рассказал ей всю злополучную историю.

— Неужели же этот мерзавец уехал и вы ничего, ничего не можете сделать? Смешно, право! Почему не сообщить полиции? Ведь это то же самое, что кража со взломом или мошенничество. Да, именно мошенничество. Я знала, все время чувствовала, что этот человек принесет нам несчастье! После того вечера, когда он был у нас и эта противная кокетка, его дочь, вывела меня из себя, он нас возненавидел. Я всегда чувствовала, что он тебя ненавидит. Разве я тебе не говорила, что надо от него избавиться? Ах, Говард, как глупо ты вел себя! Я больше никогда не поверю, что ты деловой человек. Ты всегда твердил мне, что я в этих вещах ничего не смыслю, но зато в людях я разбираюсь лучше тебя — а это главное. Но что же теперь будет с нами?

— Не знаю, — жалобно пробормотал мистер Дэрсингем и принялся разъяснять жене положение дел. Слушая его, она вдруг почувствовала, что окружавшие их четыре стены, стол, стулья, буфет — все, что она видела, уже больше не надежные, стойкие предметы, вросшие в их спокойное и безопасное существование, а вещи хрупкие, как стекло, неустойчивые, зыбкие, как вода. Ее воображение не остановилось на этом. Оно обежало всю квартиру, гостиную, кухню внизу, детскую, спальни и не нашло нигде ничего реального, кроме двух детей, спавших наверху, и нескольких личных вещей, давно переставших быть только вещами.

Теперь она с ужасом поняла, что нечто нелепое и невероятное, случившееся где-то далеко, на какой-то улице Ангела, может изменить всю жизнь. Их жизнь здесь, в Баркфилд-Гарденс, не только жизнь интимная, личная, но и все остальное, уборки, и стряпня, и закупки, и визиты, все — лишь слабый огонек свечи: подует ветер неизвестно откуда — и нет огонька. Она поняла, что так живут миллионы людей. Это была минута откровения.

— Что же мы будем делать? — повторила она.

— Не знаю еще, — ответил мистер Дэрсингем вяло. — Дай срок. Я не успел еще ни о чем подумать. Это свалилось на меня, как тонна кирпича, будь оно проклято! Боже, как я устал!

Беспомощность была написана на его лице, беспомощность звучала в голосе. Мозг миссис Дэрсингем начал бешено работать, и после месяцев — нет, не месяцев, а лет застоя, бездействия, притворства, праздных мечтаний, смутной неудовлетворенности, результат был просто опьяняющий.

— Ты думаешь, что мистер Пирсон устроит тебе службу в колониях?

— Нет, я на это не надеюсь.

— Но почему же? Ты еще не попросил его как следует. Он не знает, что она тебе необходима… если только она тебе и в самом деле необходима. Я в этом не убеждена.

— Он не знает, что я об этом говорил серьезно. Но когда узнает, он запоет совсем другое, вот увидишь. Я это почувствовал сегодня в его ответах. Он очень мил, пока думает, что это шутка, — добавил мистер Дэрсингем с горечью, словно лишь сейчас поняв мир и людей. — Как только он увидит, что я не шучу, у него физиономия вытянется. Пирсон — славный малый, не спорю, но он считает меня богатым, преуспевающим коммерсантом, который ни в какой службе не нуждается. Вот в чем дело.

— Я непременно должна выпить чаю, — объявила вдруг миссис Дэрсингем. — Нам надо все обсудить, — все равно, если бы я и легла, я бы глаз не сомкнула до утра. А раз мы еще долго просидим, я должна выпить чаю. Схожу вниз и все приготовлю… Нет, я сама, ты оставайся здесь. И пожалуйста, Говард, постарайся что-нибудь придумать. Подсчитай, сколько денег нам останется, — словом, все сообрази.

Когда она возвратилась с чаем, мистер Дэрсингем еще сидел в той же позе — ворох платья, брошенный на кресло.

— Слушай, я вот что думаю… — начала она почти весело. Но, взглянув на унылую фигуру у камина, поставила поднос на стол, подошла к мужу и, стоя перед ним, положила ему руки на плечи, прижала его к спинке кресла и долго смотрела на него.

— Ты меня любишь? — спросила она.

Мистера Дэрсингема такие вопросы всегда ставили в затруднительное положение, но сейчас он не отмахнулся от них с обычным мужским нетерпением или иронической снисходительностью.