Чтение онлайн

Моя мать происходила из графского рода Мендинуэтов, по древности и знатности ничуть не уступавшему отцовскому. Матушка любила напоминать мне: «В течение многих поколений твои предки по обеим линиям ездили только в каретах, запряженных парой мулов. Вот от каких людей ты произошел».

Несмотря на общительный нрав Мигеля, он становился удивительно неразговорчивым, как только речь заходила о его семье – простолюдинах с их вечными денежными затруднениями. Мигель не имел даже чернил, бумаги и перьев, чтобы сделать домашнюю работу. Я предложил ему пользоваться нашей библиотекой, и она стала его вторым домом. Когда Мигель впервые переступил порог особняка, то явно почувствовал себя не в своей тарелке. В окружении моих родственников он словно терял дар речи.

К книгам Мигель относился точно к сокровищам. Конечно, он читал пасторальный роман Хорхе де Монтемайора «Влюбленная Диана» и был знаком с некоторыми испанскими классиками, но именно наша библиотека открыла ему сонеты Петрарки, «Разговоры запросто» и «О двойном изобилии слов» Эразма Роттердамского, а также трактат «О придворном» Кастильоне, переведенный с итальянского Босканом. Мы часами читали «Неистового Роланда» Ариосто. Когда я показал Мигелю первое издание стихов Гарсиласо, напечатанных в сборнике 1543 года, под одной обложкой с Босканом, мой друг не смог сдержать слез и все гладил и гладил томик, а затем до конца вечера погрузился в молчание.

Мигель касался старинных изданий классиков, как будто они были не просто драгоценностью, но хрупкими живыми существами. Его указательный палец скользил по строке с той же нежностью, с какой мужчина впервые ласкает кожу возлюбленной. Книжные аппетиты моего друга казались ненасытны. Он мог читать часами – словно его пустили в библиотеку в последний раз. Его жажду знаний я сравнил бы только с жаждой верблюда, который добрался до воды после долгого путешествия через пустыню. Мигель читал и читал, пока не прогорят свечи в канделябре.

Хотя моя мать регулярно приглашала его остаться на ужин, Мигель всегда отговаривался, что его ждут родители. Мне так и не удалось выяснить, где он живет. Если я спрашивал об этом прямо, Мигель махал в сторону городского центра, прочь от гордых башен Алькасара, подле которых мы жили. В любое время дня под моим окном проносились экипажи с пышным кортежем, скрывавшие членов королевской фамилии и их вельмож. Паланкины с мадриленьос – коренными жителями Мадрида – показывались у наших дверей так же часто, как уличные разносчики у беднейших лачуг.

Прошли месяцы после нашего сближения, прежде чем Мигель наконец пригласил меня в гости. Его семья жила в ветхом двухэтажном доме возле площади Пуэрта-дель-Соль, на мрачной улице, провонявшей капустным супом, мочой и испражнениями. Колодцев в домах не было, и людям приходилось носить воду из городских фонтанов. В деревянных ставнях зияли щели, через которые жильцы выглядывали на улицу. В эту часть Мадрида не ступала нога ни благородных идальго, ни чопорных дуэний. Здесь обитали попрошайки и калеки, уроды и прокаженные. Полураздетые босоногие дети и взрослые дрались с собаками и крысами за кости, на которых не было и кусочка мяса.

Мигель говорил, будто его отец работает хирургом. Однако, посетив дом Сервантесов, я убедился, что дон Родриго – не ученый медик, но один из тех цирюльников, что отворяют кровь безденежным. Его заведение – одновременно цирюльня и лечебница – располагалось в огромной, темной, зловонной комнате на первом этаже. Когда мы пришли, дон Родриго принимал пациента. Мигель сказал: «Добрый день, папа», и тот кивнул нам, не поднимая взгляда, словно был слишком занят, чтобы меня заметить.

Мы прошли через эту убогую жалкую комнату, где нельзя было вдохнуть полной грудью без рвотного позыва – из-за вони от множества тел. Больные спали или постанывали на койках, являвших собой грубо сколоченные нары с наваленной на них грязной соломой. Наконец по деревянной лестнице со сломанными ступенями мы поднялись в жилую часть дома. В гостиной горела единственная масляная лампа. В ее тусклом свете я разглядел потертый ковер с парой старых подушек, стол из грубого дерева и распятие над порогом. Все в комнате было пропитано едким запахом капусты – основного ингредиента похлебки бедняков.

Мигель отвел меня в свою спальню – закуток без окон рядом с гостиной. Роль двери исполняла грубая, зияющая множеством дыр занавеска. Мне пришлось согнуть колени и наклонить голову, чтобы не упереться затылком в потолок. Мигель делил кровать с братом Родриго, младшим в семье.

Вернувшись в гостиную, мы обнаружили сидящую на подушке молодую женщину, на руках у которой плакал ребенок. Мигель представил ее как свою старшую сестру по имени Андреа и объяснил, что другая сестра, Магдалена, сейчас навещает родственников в Кордове. Знакомство с семейством Сервантес завершилось доньей Леонорой, которая в этот момент вышла из кухни. По тому, с каким удивлением она на меня взглянула, я заключил, что гости в этом доме бывают нечасто. Мать Мигеля была высокой, худой и изможденной. Наверное, в молодости она считалась красивой, но с тех пор ее лицо словно разбили на множество осколков и заново собрали в мозаику, по которой явственно читалась история рухнувших надежд.

Когда Мигель назвал мое полное имя, она замялась.

– Дон Луис Лара, – произнесла она, растягивая каждый слог, словно желала удостовериться, что правильно расслышала. – Добро пожаловать в наш скромный дом. Это честь для нас.

Несмотря на изнуренный вид и скромную одежду, донья Леонора держалась с достоинством образованной женщины, даже не без изящества. Позже я узнал, что она происходила из старинного мелкопоместного дворянства.

– Тебе стоило бы предупредить меня о визите дона Луиса, – обратилась она к Мигелю. – Я бы приготовила вам что-нибудь подкрепиться.

– Это моя вина, донья Леонора, – заметил я. – Мигель не знал, что я к вам собираюсь. Я сам попросил его подняться за учебником. Прошу прощения за вторжение.

В эту секунду по лестнице взбежал мальчик, выкрикивающий: «Мигель! Мигель! Ты нужен папе!»

– Что за поведение, Родриго? – одернула его донья Леонора. – Ты не видишь, что у нас гости? Дон Луис может подумать, что в этом доме вопят круглыми сутками.

– Это мой младший брат. Я сейчас вернусь. – И Мигель скрылся внизу.

Донья Леонора настояла, чтобы я дождался угощения. Прежде чем вернуться на кухню, она обратилась к дочери:

– Давай я отнесу девочку в кроватку. Займи дона Луиса, пока я сварю шоколад.

Андреа отдала матери притихшего младенца. Мы остались вдвоем в гостиной, на подушках друг против друга. Она нарушила молчание первой:

– Дону Луису следует знать, что девочку, которую унесла моя мать, зовут Констанца, и она моя дочь, хотя родители говорят всем, что это их ребенок.

Прямота этого неожиданного признания показалась мне почти дикостью.

Волосы женщины спускались до талии, как черная шелковая мантилья. На ней было подчеркнуто строгое серое платье и ни единого украшения. Черты ее отличались классическим совершенством, кожа выглядела безупречной. При этом в ее глазах играл лукавый вызов, какой можно прочесть во взглядах тех сеньорит, что во множестве разгуливают по улицам Мадрида и едва не набрасываются на мужчин, предлагая свои услуги. Ямочка на ее подбородке показалась мне колодцем, куда мужские души падают без надежды на возврат.