Чтение онлайн

Левитан тоже хотел быть «ненасытным сердцегрызом». И к этому были все основания: красив, талантлив. Но… любопытно, как Левитан критиковал парижских женщин в письме из Парижа к Антону Чехову: «Женщины здесь сплошное недоумение – недоделанные или слишком переделанные… но что-то не категоричное» (10 марта 1890).

Зоркий глаз художника подсмотрел: «что-то не категоричное». Но ведь и сам Левитан, как мужчина, был «не категоричным», неопределенным – без волевой мускулатуры, без стальной струнки и без необходимого мужского напора (все силы уходили на работу, на живопись? происходила полная сублимация?..).

Женщины, эти природные локаторы, превосходно это чувствовали. Они охотно шли на флирт, на легкое заигрывание, на короткую связь, но не более того, ибо Левитан как носитель мужского начала не был для них надежен. За его спиной нельзя было спрятаться, защититься от житейских бурь и вихрей. Его самого следовало оберегать. Он сам, как женщина, был чрезмерно эмоционален, чувствителен, быстро загорался, гас, в ответственные минуты проявлял нерешительность и т. д.

Короче говоря, Левитан годился в любовники, но отнюдь не в мужья, в отцы семейства. В этом смысле он был несколько схож со своим другом Антоном Чеховым в его отношениях с Ликой Мизиновой (1870-1937). Красивая и веселая Лика (ее настоящее имя – Лидия) была подругой Марии Чеховой и общей любимицей в их доме. Естественно, вокруг нее всегда наблюдалось коловращение мужчин.

29 мая 1891 года Левитан писал Чехову из Затишья: «Пишу тебе из того очаровательного уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости Господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею – божественной Ликой! Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, вулканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать, но из любви к правде я не мог этого скрыть…»

Вокруг Лики шла схватка двух друзей, об этом и свидетельствует данное письмо, в котором Левитан, как и писатель Чехов, все пытается скрыть за шуткой, за юмором, – у них было в ходу некое соревнование в шутливости: Левитан подписывал свои письма к Чехову как «Левит VII Нибелунгов», Чехов – как «Антонио XIII». Чехов обращался к художнику «милый Левиташа», а тот частенько называл его «аспидом». Вроде бы они нежно любили друг друга, но тем не менее дух соревнования в борьбе за популярность и славу в них не угасал ни на минуту.

И все же битву за Лику Левитан проиграл Чехову, но тот по существу отказался воспользоваться плодами своей победы – Антон Павлович как огня боялся глубоких и серьезных отношений с женщинами.

Не был написан до конца у Левитана и роман с Марией Чеховой, которая робко пробовала свои силы в живописи.

«Иду однажды по дороге из Бабкина к лесу и неожиданно встречаю Левитана, – рассказывала впоследствии Мария Павловна. – Мы остановились, начали говорить о том, о сем, как вдруг Левитан бух передо мной на колени и… объяснение в любви.

Помню, как я смутилась, мне стало чего-то стыдно, и я закрыла лицо руками.

– Милая Маша, каждая точка на твоем лице мне дорога… – слышу голос Левитана.

Я не нашла ничего лучшего, как повернуться и убежать от него.

Целый день я сидела расстроенная в своей комнате и плакала, уткнувшись в подушку. К обеду, как всегда, пришел Левитан. Я не вышла. Антон Павлович спросил окружающих, почему меня нет. Миша, подсмотревший, что я плачу, сказал ему об этом. Тогда Антон Павлович встал из-за стола и пришел ко мне:

– Чего ты ревешь?

Я рассказала ему о случившемся и призналась, что не знаю, как и что нужно сказать теперь Левитану. Брат ответил мне так:

– Ты, конечно, если хочешь, можешь выйти за него замуж, но имей в виду, что ему нужны женщины бальзаковского возраста, а не такие, как ты.

Мне стыдно было сознаться, что я не знаю, что такое «женщина бальзаковского возраста», и, в сущности, я не поняла смысла фразы Антона Павловича, но почувствовала, что он в чем-то предостерегал меня. Левитану я тогда ничего не ответила. Он с неделю ходил по Бабкину мрачной тенью».

Вот такой рассказ младшей сестры Чехова. Продолжим его: Левитан походил мрачный да и успокоился. В дальнейшем Исаак Левитан и Мария Чехова стали друзьями, а дружба, как правило, исключает какие-либо страдания, возможные при чувственных отношениях. Чехов как врач, как психолог отчетливо видел, что брак его сестры с Левитаном – нонсенс, ибо «милый Левиташа» – натура чрезвычайно увлекающаяся, страстная.

Спустя несколько лет, 19 января 1895 года, Чехов напишет Суворину в письме: «Был я у Левитана в мастерской. Это лучший русский пейзажист, но, представьте, уже нет молодости. Пишет уже не молодо, а бравурно. Я думаю, что его истаскали бабы. Эти милые создания дают любовь, а берут у мужчины немного: только молодость. Пейзаж невозможно писать без пафоса, без восторга, а восторг невозможен, когда человек обожрался. Если бы я был художником-пейзажистом, то вел бы жизнь почти аскетическую…»

Итак, мнение Чехова: «истаскали бабы».

Другой свидетель-современник – Василий Переплетчиков. Он вел дневник, и в нем часто упоминается Левитан. Вот одна из характеристик Левитана, данная Переплетчиковым: «человек минуты, человек впечатления, нерва, сенсуалист…» (21 декабря 1892).

И главная мысль для нашей темы: «Левитан по натуре был пьяница (не в смысле алкоголизма), ибо нужно было заглушить тоску жизни; на это были средства – искусство, женщины, наслаждения».

В 1886 году 26-летний Левитан знакомится в Москве с художницей Софьей Кувшинниковой. Ее муж, полицейский врач Дмитрий Кувшинников, был, как говорится, по уши занят своей службой, а жена от скуки забавлялась живописью: писала этюды, впрочем, забава вполне благородная, могло быть что-нибудь и похуже.

Михаил Чехов так описывает Софью Петровну: «Это была не особенно красивая, но интересная по своим дарованиям женщина. Она прекрасно одевалась… обладала счастливым даром придать красоту и уют даже самому унылому жилищу…»

Софья Петровна была одержима идеей салона, и поэтому у нее гостили многие, в том числе два художника – Левитан и Степанов, бывал здесь и Михаил Чехов. У Левитана хозяйка доморощенного салона брала уроки живописи. Уроки в московском доме плавно перешли в уроки на натуре. Михаил Чехов свидетельствует об этом факте так:

«Левитан уехал на Волгу и… с ним вместе отправилась туда же и Софья Петровна. Она прожила на Волге целое лето; на другой год, все с тем же Левитаном, как его ученица, уехала в Саввинскую слободу, и среди наших друзей и знакомых стали уже определенно поговаривать о том, о чем следовало бы молчать. Между тем, возвращаясь каждый раз из поездки домой, Софья Петровна бросалась к своему мужу, ласково и бесхитростно хватала его обеими руками за голову и с восторгом восклицала:

– Дмитрий Кувшинников! Дай я пожму твою честную руку! Господа, посмотрите, какое у него благородное лицо».

В напечатанных воспоминаниях Кувшинниковой о Левитане нет ни слова об интимных отношениях с художником, лишь общие фразы о том, что «жилось нам удивительно хорошо. Даже Левитан, и тот перестал хандрить, и настроение это отражалось на его картинах…».

Именно в период совместной жизни-работы с Кувшинниковой Левитан создал такие шедевры, как «Золотой плес», «Владимирка», «Омут», «Вечный покой».

Еще один штрих из воспоминаний Кувшинниковой: «Вообще, Левитан страстно любил музыку, чутко понимал ее красоту, и не раз проводили мы целые вечера за музыкой. Я играла, а он сидел на террасе, смотря на звезды и отдавшись думам и мечтам».