Улыбка Пол Пота
Шрифт:
Дым в листве.
Насыщенная программа, напряженное расписание. Подобные поездки в коммунистические страны обычно однотипны, пишет американский профессор Пол Холландер в своей книге «Политические пилигримы: путешествия западных интеллектуалов по Советскому Союзу, Китаю и Кубе» [35] . Их задача — потихоньку вымотать гостей и ошеломить положительными впечатлениями.
Красные кхмеры переняли этот принцип, но не смогли до конца овладеть им. Это доказывают внутренние документы, в которых гиды отчитывались перед своими начальниками. В отличие от других стран, делегациям не предоставляли программу визита заранее. Ее составляли импровизированно, за несколько дней. Но зато это позволяло учесть некоторые пожелания гостей.
35
Холландер П. Политические пилигримы: путешествия западных интеллектуалов по Советскому Союзу, Китаю и Кубе, 1928–1978. СПб.: Лань, 2001.
Журналист Ричард Дадмен, который вместе с Элизабет Беккер и Малколмом Колдуэллом входил в предпоследнюю делегацию, посетившую Демократическую Кампучию, 4 января 1979 года в газете «Dagens Nyheter» пишет:
Однако, по их представлениям, экскурсия иностранного гостя по стране должна заключаться в длинных, быстрых переездах из одной тщательно подготовленной точки в другую. Иногда по просьбе гостей они останавливаются, чтобы те могли сфотографировать какой-нибудь строительный объект или группу сельских тружеников за работой.
Близкое общение с рядовыми кампучийцами не допускалось, если только те не были специально отобраны заранее. Иногда мы сами пытались наобум выбрать людей для интервью и всякий раз убеждались, что они стоят там специально, чтобы их выбрали, и что они уже не впервые дают интервью коммунистическим делегациям.
Члены правления крестьянских кооперативов и фабрик выкладывали готовые факты, рассказывали о деталях производства или же воспевали «верную линию Коммунистической партии Кампучии» в деле восстановления страны и сопротивления вьетнамцам. Когда мы задавали неудобные вопросы вроде того, «Состоите ли вы в коммунистической партии?», местные руководители в ожидании подсказки смотрели на сопровождающих делегацию правительственных чиновников.
Иногда правительственный переводчик переводил длинный и, по всей видимости, подробный ответ на вопрос короткой фразой «Он не знает».
Кампучии предстоит еще долго учиться тому, как подавать себя окружающему миру.
Хак Хенг не знает, в каком году родилась. Но она полагает, что ей семьдесят восемь. Она живет в маленькой комнатке в пагоде Вуат Суэнсом Косыл на юго-западе Пномпеня.
Она одета как все старые вдовы или монашенки — белая блузка, плотная черная юбка и клетчатый крестьянский платок через плечо. Редкие зубы, кирпично-красные от жевания бетельного ореха, короткие, в сантиметр длиной, белые волосы. Она ходит, согнувшись в три погибели и хромая от перенесенного ранее перелома шейки бедра.
Комнату она делит с соседкой. Здесь умещаются лишь их кушетки и немного кухонной утвари в углу. Это бедное, но не одинокое существование — в стенах пагоды живет много вдов, вдовцов и монахов.
Мать Хак Хенг была синокхмеркой, отец — китайцем. Она выросла в Кандале, к югу от Пномпеня. Родители были деловыми людьми, особенно Хак Хенг вспоминает мать — деятельную, волевую женщину.
Когда мне было семнадцать, мои родители выдали меня замуж за друга отца. Моему будущему мужу было двадцать лет, и мы никогда не встречались раньше. У него уже был ребенок. Когда родители предложили мне выйти замуж, я не посмела возразить. Тогда все было иначе, не так, как теперь, когда достаточно просто влюбиться. Мой муж был рыбак, но торговал не только рыбой.
Однажды, до независимости, меня похитили Кхмер Иссарак, освободительное движение. Их лидер был другом моего мужа, и он пообещал, что меня не обидят. Но они потребовали от моих родителей большой выкуп. После этого мы переехали в Пномпень, поскольку боялись Кхмер Иссарак.
В городе прокормиться было проще, чем в деревне. Мы покупали вещи на одном рынке, а потом продавали их на другом.
В 1970-м был свергнут Сианук. Нам его не хватало, и мы жалели его. Без короля страна не могла выжить. Но мы были бессильны. После этого я больше не могла ездить к родственникам в Кандаль, потому что он уже был под красными кхмерами, а я оставалась в городе, где заправлял Лон Нол.
Мой муж исчез в 1974-м. Его убили солдаты Лон Нола, обвинившие его в пособничестве красным кхмерам. Они украли его мотороллер. Он не был красным кхмером, все, что он хотел, это чтобы король вернулся.
17 апреля 1975 года нас прогнали из города. Они сказали взять одежду на три дня, но они обманули нас, потому что больше нам не разрешили вернуться. Целую неделю я шла пешком с тринадцатью из моих пятнадцати детей. Нам не разрешили вернуться в мою родную деревню.
Через пять или шесть месяцев нас отправили в Сисопхон. Там мы возделывали землю и сажали рис и овощи. Есть было почти нечего. Я заболела, и мое тело распухло. Потом я так исхудала, что чуть не умерла. Нам давали по два половника водянистой рисовой похлебки два раза в день. Пять человек делили между собой 250 граммов риса в день. Мы старались добавлять в суп листья и все, что могли найти. Одновременно нам приходилось много работать — валить огромные деревья и пахать расчищенные поля. Каждую ночь я плакала. Нам не разрешали готовить самим. Если кто-то разводил огонь, чтобы приготовить себе еду, его убивали.
В 1978 году, когда нас отправили расчищать новые поля, нам пришлось идти, переступая через трупы. Они были закопаны, но не глубоко, и дождь смыл с них землю. Они лежали близко друг к другу, некоторые тела распухли и были мягкие.
Моих детей отправили работать в разные места. Мне разрешили оставить только двух младших. Я не знала, где остальные. Почти никто из них не выжил. Поганый Пол Пот убил десять моих детей.
Когда пришли вьетнамцы, мы радовались. Они дали нам рис и лекарства и не заставляли нас ничего делать. Я вернулась в Пномпень. Это заняло несколько недель. Если бы красные кхмеры не убивали людей и кормили нас, работать было бы легче. Тогда мы были бы довольны.
Хедда Экервальд пишет в своем путевом дневнике:
Мы ездили в Сиемриеп, где видели крокодиловую ферму, воронку от снаряда 1976 года, плотину времен Ангкора и линию фронта между армией Лон Нола и освободительной армией перед храмами Ангкора. Жили мы в городе в одной из резиденций принца Сианука.
Крокодилы неподвижно лежат на солнце, с другой стороны дороги доносится медленная похоронная музыка. Кожа у рептилий матово-серая, открытые пасти — лимонно-желтые. От них слегка несет гнилой рыбой.
Я единственный посетитель на крокодиловой ферме в Сиемриепе. И неудивительно, что туристы предпочитают Ангкор-Ват.
Несколько огороженных заболоченных полей и тысяча крокодилов. В каждой вольере небольшой бассейн с зеленой водой, заросшей водорослями. Бетонные ограждения разъела эрозия. Все эти сооружения кажутся забытыми и никому не нужными.
Я хожу мимо вольер, тереблю в руках входной билет. На нем надпись: меня благодарят за мой вклад в сохранение диких видов в Камбодже.
16 августа 1978 года шведская делегация стояла ровно на этом месте и наблюдала за тем, как крокодилы «кишат, как змеи в змеиной яме». Позднее в газете «Kampuchea» крокодилам отводится отдельная колонка. Видимо, в качестве альтернативного, более легкого чтения.
У билетной кассы продаются покрытые лаком чучела крокодильих детенышей, застывшие в одинаково угрожающих позах. Продаются также крокодильи зубы, сумки и пояса из крокодиловой кожи, а также, по какой-то неочевидной причине, кукла-блондинка с голубыми глазами.
Я спрашиваю кассиршу, сколько лет самым старым крокодилам. Она говорит, что не знает, но, наверное, лет восемьдесят.
Я возвращаюсь к вольерам и снова смотрю на кучи рептилий. Одна из тварей ползет в мою сторону, поднимает голову и фиксирует меня ничего не выражающим взглядом. Над нами порхают белые и желтые бабочки.
Выходит, кто-то из вас вполне мог ползать тут двадцать пять лет назад? Чего только не произошло, пока вы лежали и смотрели на солнце, которое садилось и снова всходило за бетонной стеной. На силуэты людей, глазевших на вас.
Один особенно крупный и древний экземпляр медленно ползет к пруду. Его голову рассекает уродливый шрам, одного глаза нет.
И что мне делать с этим опытом? Можно констатировать, что революции приходят и уходят — вечен только Крокодил.
Быть может, шведские активисты тоже были введены в заблуждение историей. Или скорее тем, чего они подсознательно от нее ожидали. А также свойственной человечеству любовью к симметрии.
Бабушки и дедушки этого поколения видели, как мир их юности рушится в огне и пепле великой войны, войны, которая должна была положить конец всем войнам.
Их родители пережили Вторую мировую войну.
Раз, и два, и… какую катастрофу предстояло пережить следующему поколению? Что должно было случиться в те десятилетия, чтобы попасть в будущие учебники истории? Если не все-уничтожающая атомная война, то почему бы не коллапс империалистического капитализма? Или, скажем, мировая революция?
Даже мы легко впадаем в заблуждение. Ведь нам дана только эта, одна-единственная, жизнь. Уникальная жизнь. Должно же ради равновесия случиться хоть что-то уникальное за этот уникальный отведенный нам отрезок времени. Что-то великое, где мы сами будем зрителями и действующими лицами.
Другими словами, мы ожидаем, что земля задрожит именно у нас под ногами. Быть может, это будет пандемичная чума, которая уничтожит то существование, которое мы воспринимаем как данность.
Но это обманчивое представление. Почти нарциссичное.
Между строк учебников, излагающих сильно сжатую версию истории тысячелетий, есть необозримое множество эпизодов, не представляющих, скажем так, никакого особенного интереса.
Большинство человеческих жизней воспламенилось и погасло, так и не совпав ни с какими значимыми событиями мировой истории.
Сиемриеп — это новая Камбоджа. Город стал центром быстро растущей туристической индустрии. В нескольких километрах находится Ангкор-Ват, притягивающий путешественников своими громадными храмами. Многие из храмов до сих пор скрыты в непроходимых джунглях.