Чтение онлайн

– Так, – поставил Иван пустой стакан и отмахнулся от жены, что порывалась налить еще чаю. – Рассказывай, что тут у вас творится-то?

– Так чё рассказывать-то? Жеребчика моего в девятнадцатом году в армию забрали, дали расписку – вот кончится война, вернут его в целости и сохранности. Война кончилась, а мне хрен на лопате, а не коняшка. Я в волисполком ходил, а там говорят – дед, мы твоего коняшку на фронт не посылали, кто забирал, с него и требуй. А кто забирал-то? А забирал его Лямаев со товарищи. Так расстреляли Лямаева за миродерство и шкурничество, а с покойника какой спрос? В уезд пошел, а мне и там отворот-поворот – мол, погиб твой жеребец за светлое будущее, так радуйся, что лошадь коммунизму послужила. Велели в кассу идти, получить деньзнаками два «лимона». Это чё, две буханки хлеба? Тьфу ты, едрит твою в дышло и с просвистом.

Услышав про расстрелянного Лямаева, Иван усмехнулся. А ведь хотел отыскать эту тварь да поквитаться… Что ж, может, оно и к лучшему. Неча о всякое такое… руки пачкать.

Не то от жалости к жеребчику, не то от выпитого у старого Николаева задрожал голос, а по небритой щеке прокатилась слеза.

Иван кивнул жене, и Марфа торопливо налила деду еще полстаканчика.

– Лошадь-то сколько нынче стоит? – Скоко-скоко, с куриное коко! – пьяно ухмыльнулся отец, которого уже развезло. – Ежели краденую у цыган сторговать за рожь, так, может, пудов за двести отдадут, а жеребенка, некраденого – так пудов за пятьсот. Если лет пять покопим – можно купить.

– Украсть, что ли?.. – в задумчивости изрек Иван.

– Как это – украсть? – всполошилась мать. – Поймают – в тюрьму посадят.

– Это он шутки шуткует, – успокоила Марфа свекровь и с опаской улыбнулась мужу: – Ниче, картошка и лук есть, до осени протянем, не привыкать.

– Можно корье драть. Шорники черемуху да иву берут кожи дубить, – подсказал отец. – За два пуда ивового корья фунт соли дают, а за дубовое корье – еще больше. Сколько, не знаю – хреново у нас с дубами. Картошку скоро огруживать надобно, а там сенокос, можно в батраки идти. На хутора куда – в тот же Романов, к Оленичевым или к Очеленковым, там работники всегда нужны. Кормежка бесплатная, ночлег. А по осени рожь убирать наймешься. Там, глядишь, заработаешь пудов тридцать, а то и боле.

Иван почувствовал себя так, словно ему на голову вылили ушат холодной воды. Это что же такое? Родной отец предлагает идти в батраки? Ему, кто воевал за Советскую власть? Отмахнувшись от укоризненного взгляда матери, кивнул жене на бутыль – наливай, мол. Кажется, глоток самогонки – то, чего не хватало. Но, как только поднес стакан – в нос шибануло сивухой, пить расхотелось. Удивившись самому себе – на фронте, бывало, голимый спирт пили, махоркой закусывали – и ничего. А уж самогонки-то, какой только ни доводилось пить – и яблочную и ржаную. И даже довелось попробовать барские вина, из графских подвалов… Кислятина! А самогонка, она, конечно, дрянь, но пить можно.

– Ты, Ванюшка, не переживай, – вздохнула мать. – Мы-то еще ничего живем, с голодухи не пухнем, как другие. У Яшки лошадь есть. Старая, правда, зато в армию не взяли! Яшка с нас немного за пахоту берет – полпуда с десятины.

– С отца да с матери берет? Вот куркуль! – удивился Иван.

– А как не брать-то? – заступилась Марфа за сына. – Лошадь-то у него своя, не казенная. Нам дай, тому дай, еще и соседи просят. Так вот и выкручиваемся помаленьку. – Может, в городе пойти работу искать? – размыслил Иван вслух.

– Да где ты ее найдешь-то? – усмехнулся отец. – В городе-то таких, как ты, знаешь сколько? Солдаты-то уже с прошлого года все идут и идут, работы просят. Была бы у нас лошадь, можно на заработки податься. Вон Спиридон Кочетов, в прошлом годе в Пошехонье ездил, всю зиму бревна возил, так еще одну лошадь купил.

– Ну, вы тут сидите, а нам с Марфой на огород пора, – закряхтела Ульяна, поднимаясь из-за стола. – Солнце-то вон уже где. Все добрые люди работают.

Супруга дернула щекой и засуетилась, убирая со стола. Отец, ухватив недопитый сыном самогон, быстро опрокинул стакан. Окончательно окосев, развалился на скамейке и попытался ухватить Марфу за обтянутую выцветшим ситцем задницу. Та равнодушно и привычно вильнула, стряхивая руку, а мать словно и не заметила.

«Может, у нее не только с комбедовцами чего было? – хмыкнул Иван про себя. – Может, еще и с батькой?»

– Не бзди, Ванька, на твой век баб хватит! – засмеялся отец. – Верно, Марфа?

– Да пошел ты! – выругалась баба и выскочила из избы.

– Ой, дурак старый! – плюнула мать в сердцах. – Намелешь тут бочку арестантов!

– Чё бочку-то? Хе-хе-хе… Сама-то сколько раз с батькой моим на сеновале валялась, а? А Яшка от меня али от батьки?

– А хоть бы и от батьки твово! – разозлилась мать. – Яшка-то самогоновку не лакает, как ты. И хозяин хороший, не то что всякие-разные!

Повернувшись к Ивану, виновато улыбнулась сыну:

– А ты, Ванюшка, не слушай его. Нажрется, так и мелет языком-то, мелет. У, падеретина! Вот так вот, взяла бы ухват, да дала бы тебе по башке-то!

Николаев-старший сложил руки на груди и запел, гнусаво и противно:

– Эх, ё…ли по рамам – вылетали косяки!

Неужели нас посадят за такие пустяки?!

Стукнув кулаком по столу, запел еще противнее:

– Э, старый пень, – беззлобно сказала мать, укутываясь в платок. – Всю ночь его карало, а туда ж… Куда и влезает-то? Ты, Ваня, не будь таким, как батька-то.

Ивану было грустно и смешно. Мать ему говорит, как непутевому парню, а не мужику, тридцати с лишним лет, который прошел и Крым и Рым.

– Из-за лесу выезжаить конная полиция,

Становитесь девки задом, будить репетиция!

Отец, допев складуху, свалился со скамьи на пол и захрапел.

– Ой, Вань, ты его на брюхо положи, – запричитала мать. – А самогоновку-то эту надо подале прибрать. Найдет, выжрет всю. Околел бы, от самогоновки-то, так я бы и реветь-то не стала! Похоронила бы, да и ладно, без него и жить лучше.

Оставив отца спать, Иван решил пройтись по деревне, посмотреть – что там и как. Набросив на плечи шинель и, по въевшейся в плоть и кровь привычке, сунул за пояс армейский наган, пошел от одной околицы до другой. Иван шел, осматривая покосившиеся дома, заброшенные колодцы. По сравнению с девятьсот седьмым или даже семнадцатым годом – грустное зрелище. Парочка построек, выглядевших приличнее – под железными крышами и с крашеными ставнями, дело почти не меняло. От гулянки стало тоскливо. Так тоскливо, что пожалел недопитый самогон, и накатилась досада на отца.

«Вот сволочь старая, – подумал Иван. – Бабу мою драл, самогон выжрал». Но, рассудив здраво, решил, что обижаться грех – не пропадать же добру? (Хошь самогонке бесхозной, хошь бабе.)

– Эй, мужик! Стой, кому говорят! Документы покажи! – услышал Иван грозный окрик и нехотя поднял глаза на смирную кобыленку, на которой сидел некто в кожаной тужурке. Судя по ремню с провисшей кобурой – начальник. Под фуражкой с синей звездой имелась и морда – толстая, с короткими белесыми усиками. Таких вот, толстомордых и наглых начальников Иван не любил. Вроде плохого ничего они ему не сделали, а все равно не любил.