Чтение онлайн

Мирослава зашла в комнату сына. Спящим он был точной копией отца, а днем он раздувает ноздри и хмурится, подражая ей, и сходство расплывается.

— Мой малыш…

Кто-то поскребся об дерево, и Мирослава автоматически склонилась над сыном, защищая его. Опять тишина. Показалось. Подоткнула сползшее одеяло…и снова раздался этот скребущийся звук. Она резко обернулась. Звук доносился из клетки Кори. Активированный наладонник Мирославы загорелся мягким голубым светом — она протянула руку вперед, освещая пространство. Рука зомби при помощи пальцев, как бактерия на ложноножках, передвигалась по полу клетки. Пальцы худые. Костяшки, обтянутые кожей, проскальзывают сквозь прутья и цепляются за решетку, словно внутри клетки сидит узник. Мирослава зажала руками рот, чтоб криком не разбудить сына. Конечность мужа теперь… их домашний питомец. А ведь когда-то эта рука дарила цветы, водила машину, ласкала ее, держала сына. Мирослава протянула руку и погладила сухую кожу на костяшках пальцев. Рука в клетке задрожала.

Она пробормотала сквозь стиснутые зубы:

— Проклинаю создателей “умной пыли”, кем бы вы ни были… Сволочи, нелюди…

Мирослава проспала почти сутки, изредка просыпаясь. Пару раз ей снилось, что ее тело было в рабстве у Барона… и ей это нравилось. Она просыпалась счастливая, улыбалась и шла под душ, думая о том, что случилось с ней в той комнате.

…На следующий день позвонила Ядвига.

— У меня внизу правого глаза появилась информация о состоянии моего организма, — сказала ей Мирослава. — У меня обезвоживание и нехватка определенных витаминов. Все остальное в пределах допустимого. Внутри меня зародилась надежда, что я излечилась от зомбо-вируса. Но, как бы мне этого не хотелось, за простой секс такую цену не заплатят.

— Ты пессимистка, Мира. Надо верить людям, — вздохнула подруга.

Мирослава оказалась права — через пару дней в глазу проявился Ян. Ее настроение тут же испортилось.

Славка, оказывается, выпускает руку Яна погулять по комнате. Рука ведет себя как собака, жмется к ногам, поглаживает пальцами ступни. На первый взгляд она безобидна. Но Мирослава не разрешает ее выпускать ночью, когда они спят или ее нет дома.

В конце недели в гости напросилась Ядвига, приведшая с собой (к неудовольствию Мирославы) Слона.

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло, Славка! — Слон также, не стесняясь как и в прошлый раз, тискал Ядвигу, только сидели они не на барных стульях, а в тесной кухне панельной многоэтажки. — Расклад такой — ты Барону понравилась, и даже очень. За две сыворотки работа на всю ночь. Ты приходишь вечером в клуб, тебя забирают его люди. Куда увозят, я не знаю, но у тебя на руках останутся две сыворотки — свобода на две недели. И это все. Еще одну сыворотку за ночь с тобой дам тебе я. А дальше — свободный доступ. Будешь продаваться как все на общих условиях. Протянешь максимум полгода.

— А было когда-нибудь такое, чтобы Барон западал на девушку больше чем на два раза? — Мирослава с надеждой заглянула в маленькие глазки Слона.

— Нет, — качнула головой Ядвига. — Паре девчонок он предлагал такие же условия как и тебе. Можешь рискнуть и дожидаться, пока он позовет тебя еще раз, но третьего раза с Бароном не было ни у кого. А можешь принять предложение одного человека, который очень щедро заплатит.

— Насколько щедро? — приободрилась Мирослава.

— Вот, Славочка, — улыбнулся Слон, показывая сгнившие от наркоты зубы, — это уже другой разговор. Это твой билет с этого кладбища. Клиент заплатит столько, сколько ты скажешь. А делать-то почти ничего не надо. Выпьешь таблетку, и поцелуешь покупателя. Рот в рот, с языком. Больше тебе ничего делать не надо.

— Он не целуется, — вспомнила Мира секс с Бароном.

— Тогда — любой другой контакт со слизистыми.

Мирослава заморгала… Черт, Ян опять появился не вовремя.

— Я хочу сыворотку на полное излечение, — твердо проговорила она, не моргая, глянув Слону в глаза.

Он перестал лапать Ядвигу и уставился на хозяйку квартиры.

— Много хочешь, — Слон встал и пошел на выход. — Я буду разговаривать с клиентом, — раздалось из коридора, и дверь за ним тут же захлопнулась.

— Мама влюбилась в отца в Париже. Точнее, он — в нее. Ну, знаете, как это бывает… Славянка с голубыми глазами, волосами цвета отбеленного льна, с фигурой модели и с контрактом от фирмы “Натуральные технологии”. На фотографии за тот год она невероятная красавица — своя коса до пояса, огромные глазищи и те самые классические девяносто-шестьдесят-девяносто. Ей исполнилось тридцать пять, и хоть она и выглядела юной девчонкой, но это была ее последняя работа на фирму. Бонусом она получила неделю в туристическом квартале Парижа, оплаченную гостиницу и гастро-тур по тем нескольким ресторанам реальной французской кухни, которые еще не прикрыли новые власти.

— Ближе к делу, Лука! — выкрикнул старик в ковбойской шляпе, сидящий в углу за барной стойкой.

— Понял. Ускоряюсь, — кивнул рассказчик, которого старик назвал Лука. — К ней в баре, наверно таком же, как мы сидим сейчас…

— Только французском, — поправил Луку бармен, натиравший до блеска бокал.

— Да, мой друг, — принял кивком головы поправку Лука. — К ней подсел молодой белый француз. Мама говорила, что она сразу поняла, что он француз — тонкий, но крупный нос с горбинкой, черные, слегка вьющиеся волосы и белая кожа с таким же, как и у нее, чуть розоватым оттенком, который как белое знамя кричит — во мне нет ни капли арабской или африканской крови!

— И монголоидов, — проворчал все тот же старик.

— Совершенно верно. Мама взглянула в его глаза и, как пишут в романах, пропала. Он старомодно платил за рестораны, кофе, вино, привел в гости к себе домой, чтоб она поняла вкус настоящей французской кухни, а не то, что дежурно подают в туристических ресторанах. Он жил в гетто для белых…

— Да ближе к делу, Лука! — выкрикнул уже кто-то из зала.

Лука обернулся, но не смог понять, кто кричал. Нахмурил брови и вздохнул — он любил поболтать, особенно о прошлом, о тех временах, что были до зомби-вируса.

— Мой будущий отец взял у сестры никаб и повел маму в Новый Париж. Их остановила полиция и он предъявил документы. По документам он оказался не Луи, как он представился матери, а Люк, и ему был двадцать один год. Для женщины в тридцать пять это пропасть. Отец думал, что они ровесники, а мама — что ему хорошо за тридцать. Она вернулась домой, а через девять месяцев родился я. В документах отказались писать имя Люк — в честь отца, и мама записала меня именем Лука.

— Складно врешь, Лука, — ухмыльнулся все тот же старик. — Но плату свою ты заслужил. Бармен, я закрываю сегодня его счет.

Бармен улыбнулся и плеснул в опустевший бокал Луки янтарной жидкости:

— А это от меня, дружище. Заходи чаще.

Бармен отошел от Луки к другому посетителю, а Лука улыбнулся, глядя на алкоголь — льда в бокале не было.

— Сколько еще чистого алкоголя осталось в этом умирающем мире? — тихо сказал Лука.

— Меньше, чем ты думаешь, — проговорил крупный мужчина, непонятно как удерживающийся на крохотном барном стуле справа от Луки.

Лука посмотрел в зеркало, украшавшее всю стену за спиной бармена. Рядом с ним сидел человек раза в два, если не три, крупнее его самого. Лысый, с лицом, покрытым крупными морщинами, точно за стойкой рядом сидел шарпей, а не человек. И руками у него были настолько огромными, что казалось, его кулак был величиной с голову самого Луки. Столешница с подсветкой искажала черты лица посетителя, делая его монстрообразным.