Чтение онлайн

Но как в гостях ни хорошо, а дома лучше. Меня тянет к нам в Колокольников, заниматься декоративной отделкой нашей комнаты. Счетчиков пока не нашла - но случайный знакомый обещал мне это устроить. Жаль только, что он уехал сейчас. Куда-то за Ленинград и в Москве будет не раньше 17-20-го.

Смотрел ли ты, Аросенька, «Петера»? В Лен-де все сходят с ума. Говорят, очаровательная вещь. Сейчас мне позвонила Ленка - и мы, наверное, с ней пойдем посмотрим. Сходи, Солнышко, тоже. Не отрывайся от жизни. Почему не пишешь, как дела с твоей работой в Раменском. Привет твоему папе - и нашим. Целуй дочку - горячо-горячо.

Целую крепко. Рая, Раинъка.

Милое, милое, чудное Солнышко! Прости, что я так не писала долго. Твое внимание ко мне и забота страшно меня трогают - зачем ты так много прислал денег?

Как у тебя с деньгами, как дела? Почему ты так кратко пишешь?

Кажется, ты сейчас больше всего увлечен нашей комнатой - как видно, она ничего вышла? Я тоже хочу в нее попасть. Когда мне в связи со съездом физиологов предложили выехать из Европейской, я особенно не возражала, думала, скоро уеду. Вдруг сегодня телеграмма из Профиздата - просят задержаться, нужна какая-то доработка книги в связи с отзывом Граника, ст. редактора нашей книги. Письма еще нет, поэтому я не знаю, в чем дело, но, как видно, придется задержаться.

Солнышко! Клянусь, я ужасно скучаю - как никогда, поэтому умоляю - держись хоть ты и, когда я приеду, порадуй меня своими успехами в работе. Не скучай, не хандри - помни: ведь мне здесь трудно страшно. Устаю страшно. Живу у Лены - это безусловно не очень удобно.

Аросенька! Не изумляйся, что письмо сумбурное: Леночка около меня поет безумные романсы - писать трудно.

В телеграмме написала - писать на Профиздат - из экономии, можно писать и на адрес Лены: ул Слуцкого, д.37, кв.З, Безбородовой Лене для меня.

Маленький! Как наша дочка? Я почему-то очень думаю о ней - и, вероятно, в результате этого часто вижу ее во сне. Хандрит ли Настя? Послал ли ты деньги ее родным?

Да, о Беломорцах ничего не выяснил?

Я хочу все, все знать - пиши мне, Солнышко, подробнее и чаще - ведь ты знаешь, как я люблю твои письма.

Как живут твои и мои родные?

Дела идут хорошо! Хотела уезжать 10-го. Сейчас не знаю, как сложатся дела.

Детка милая, скучаю.

Целую. Рая.

А ты целуй за меня доченьку.

Думаю о тебе, маленький - хочу быть около тебя...

7/VIII-35 г.

Аросенька! Милый! Письмо твое доставило мне несколько приятных часов. Оно такое ласковое, милое и веселое, и оно несколько отвлекло меня от тех неприятных переживаний и настроений, которые создает мне в последнее время Профиздат. Получила от Менджерицкой объемистое письмо, из которого можно сделать, конечно, любые выводы, а главный заключается в том, что книга о Кирове чуть-чуть не забракована неким пресловутым Граником, который, от великого ума своего, нашел книгу в конечном счете скучной (любимый метод определения качества материала, распространенный в Профиздате, как видишь). Считая себя, конечно, человеком на уровне, он внес целый ряд предложений в целях исправления книги, а иными словами, он предложил, как я поняла, переделать всю книгу. Самое ужасное во всей этой истории заключается в том, что предложения эти задолго до того, как они были внесены Граником, мной уже были учтены, но воплощение их в жизнь было неудачно, и мы отказались от них. А теперь это преподносится как новое слово, вся работа насмарку - начинай сначала. Я нахожусь в растрепанных чувствах. Основной вывод, который я сделала,

– хочу немедленно уехать. Сейчас написала об этом Лазарю и др. Жду их решения. Если они согласятся - 15-го выезжаю из Лен-да. Больше мне здесь делать особенно нечего.

Маленький! Ты не расстраивайся - я очень хладнокровно отнеслась к событиям. В Профиздате все возможно, а я теперь, прочитав Зощенко «Возвращенная молодость», решила не расстраиваться и ни на что не реагировать. Себе дороже стоит. Я знаю, что я не жалела для этого дела ни здоровья, ни силы, ни времени, ставила под удар мою семейную жизнь, муж грозил мне постоянно жениться вторично, т.к. из-за моих вечных разъездов забыл, что у него есть жена - и вот результат. Люди начинают просыпаться тогда, когда работа кончена и сделана по их же собственному совету. Нет! К черту! Никаких истерик. Сейчас срочно свертываю свои дела и надеюсь, что ты потерпишь еще дня три-четыре, потом будем мы с тобой в нашей новой светлой и чистой комнатке праздновать медовый месяц. Солнышко! Жди телеграмму - когда встречать. Детка, как наша дочка, как она питается, есть ли у них масло, яйца, покупаете ли мясо? Маленький, лучше себе в чем-то отказать, чем дочке. Надеюсь, ты понимаешь это, мое ясное, чудное Солнышко. Целую тебя, страшно моя любимая любовь...

Дорогая Лапка! Как тебе не стыдно упрекать меня в том, что я будто бы нарочно не пишу тебе, не пишу из желания испортить тебе отдых.

Мне кажется, что ты виновна в том, что письма, которые я писал, не дошли к тебе, так как только в последней открытке ты сообщила, очевидно, правильный адрес.

Я писал и в «Новый Афон» и какие-то Псхирцы или Пцырцхи без названия санатория и без номера, так как не знал его.

Надеюсь, теперь ты будешь получать письма аккуратно.

У нас все благополучно. Дети здоровы. Может быть, ты мои предыдущие письма не получила, и на всякий случай сообщаю - Сонечка ходит в немецкую группу, Эдьке купили кроватку и заветный стульчик.

Ты пишешь, что денег тебе, возможно, не хватит - это очень плохо, так как я уже здесь сильно задолжал: были расходы, которых мы с тобой не учли. Если действительно денег тебе не хватит, то ты меня заранее уведоми - я пришлю. Очень скучаем, считаю дни - когда приедешь. С кем это, позвольте у Вас спросить, Вы там так много ходите? Шучу. Худеть не обязательно, тебе не идет.

Пиши чаще. Крепко, крепко целую. Привет Соне.

Арося 2/XI- 37г

Когда случались эти минуты, глаза бабушки загорались, голос обретал силу, а зрители - на кухне или в гостиной за огромным столом на Песчаной - невольно отодвигались подальше, давая свободу полным, в детских перевязочках, рукам - бабушка всегда была человеком широкого жеста. Свои истории - с зачином, кульминацией, развязкой - она разыгрывала в лицах, то по-«мхатовски» держа паузу, то форсируя голос до драматического форте. После выступления, насладившись успехом, вдруг, задернув в глазах занавески, замыкалась. Быть может, оставалась в тех далеких, трудных и счастливых временах, которые так мастерски умела превратить в анекдот, а может, сожалела, что снова «паясничала» перед детьми и внуками - «публикой», которой, как ей казалось в иные минуты, до ее жизни не было никакого дела.

Однако «публика» требовала, чтобы эта «никому не нужная жизнь» легла на бумагу. Тем более что писать бабушка умела - все-таки десятки лет работы редактором и сценаристом.

Когда начала - неизвестно. Возможно, некоторые главы, например, история первого замужества, были написаны еще в пятидесятых - уж больно пожелтелой оказалась бумага. Но в конце 83- го бабушка вышла из «подполья» и завелась на полную катушку: нашла прием, радостно сообщила она.

Тетрадь следовала за тетрадью; жизнь, прежде известная мне по веселым застольным рассказам, стремительно превращалась в трагическую повесть. Органическое двоемыслие, парадоксально не повлиявшее на цельность личности автора, непредумышленность и искренность (бабушка с честностью, для людей ее поколения нехарактерной, вытащила на свет и то, что, наверное, хотела бы про себя не знать) создавали совершенно новое литературное качество. В красном послереволюционном борще одновременно кипели поиски любви и нравственных ориентиров, утерянных в комсомольской юности, чувственность и комплексы неуверенной в себе женщины, религиозно-эротическое поклонение заформалиненному чучелу, атеизм и вера в вещие сны. Люди, когда-то очень давно населявшие землю, вдруг обретали плоть и живые голоса - предавали, соблазняли, обманывали и любили. И вот уже в повесть входит юный поэт и мудрец Арося, мой дед. «Высокий, широкоплечий; на крупном, будто написанном нежной акварелью лице - ярко-красные губы. Черные волнистые пряди, разбросанные по высокому лбу, удивительно гармонировали с распахнутой курткой из черного бархата, а рубашка слепила белизной. Дополнял это великолепие не какой-нибудь обыкновенный галстук, а газовый бант вокруг шеи - тоже черный. Привычным движением близорукого человека он надел очки и, придерживая пальцами дужку, уставился на меня».

Встреча с живым дедом, погибшим за шестнадцать лет до моего рождения - разве не чудо?

Как школьница перед учителем, бабушка смущалась передо мной несовершенств и неотделанности черновиков, но я умолял не останавливаться, обещая помощь в обработке текста, как только будет поставлена последняя точка; а то вдруг впадала в самоуничижение и щедрым жестом дарила написанное: мол, пригодится в качестве сырья для будущих книг; спрашивала, заглядывая в глаза, действительно ли это кому-нибудь интересно - ведь пишет-то она все больше о себе, и тогда я опасался, как бы стереотипы бесполой и фальшивой советской мемуаристики не взяли над ней верх. Но природу не обманешь - она продолжала писать о себе, о своей женской судьбе, и эпоха проступала в каждом слове.