Чтение онлайн

ПЕРВОЕ АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Прервусь здесь, чтобы рассказать о том огромном волнении, с которым я взялся за труд составления истории города Рельсовска. Волнение усиливается во мне от того, что исполнение этого грандиозного труда поручил мне сам президент Пять­сот двадцати трехлитрового Банка, Главный Предиктор Восточных Территорий Иван Гаврилович Громыхалов.

— Так это ты Додик Выжигайло и будешь? — спросил он, когда меня пред­ставили ему. — Значит историю теперь писать решил? Ну-ну. Пиши. Может, явреем будешь!

Я ответил ему на это, что, разумеется, я чрезвычайно благодарен ему за ту за­боту и благотворение, которые он проявляет ко мне, но позволю себе заметить, что вообще-то я уже и так являюсь грузинским евреем Давидом Эдуардовичем Выжигайло и любой может удостовериться в этом факте, открыв мой паспорт или же связавшись с Эдуардом Амвросиевичем Шеварднадзе (Тбилиси) или Петром Николаевичем Исправниковым (Рельсовск). Петр Николаевич Исправников помог мне в свое время получить кредит, половину которого я ему и отдал...

— Экий ты нахальный, однако! — сказал Иван Гаврилович. — Ты, братец, язычок-то не распускай, а то мы быстро тебя в сознание приведем. Иди лучше и пиши!

До сих пор не могу понять, что имел в виду господин Главный Предиктор Вос­точных Территорий? Почему он советовал мне соблюдать режим секретности?

Может быть, он, как и я, является масоном?

Но, если так, достаточно ли высок градус его посвящения, чтобы говорить со мной таким не достаточно почтительным образом?

ГЛАВА ПЕРВАЯ, или НАЧАЛЬНЫЕ ИЗВЕСТИЯ О ГОРОДЕ РЕЛЬСОВСКЕ

Надо сказать, что сам город Рельсовск был не велик и жители его никогда и не осознавали себя чем-то единым, способным хоть в малой степени повлиять на собственную судьбу.

Личные беседы с господином Федорчуковым, которые мы нередко вели в го­роде на Неве еще до отлета Петра Созонтовича на Юпитер, а также задушевные разговоры с Федором Михайловичем Любимовым в Рельсовске способствовали тому, что я сделал поразительное открытие, касающееся особенностей здешнего национального характера.

Из века в век крепло в рельсовцах убеждение, что если и произойдут переме­ны, то случится это, когда вспомнят в Москве о безрадостной и несытой здешней жизни.

Рельсовцы надеялись, что тогда в столице нашей Родины устыдятся и немед­ленно снимут с работы Якова Абрамовича Макаронкина, заведующего городской торговой базой, а также Ивана Гавриловича Громыхалова, директора ликеро­водочного завода. Ну, а Петру Николаевичу Исправникову — начальнику мили­ции — такой втык сделают, что навсегда позабудет он, как руки распускать и взят­ки брать...

И еще очень надеялись рельсовцы, что потом и продукты завезут, и фонды на строительство мостов и новых квартир выделят.

Вот тогда, считали в Рельсовске, и дети будут расти здоровыми и дружны­ми, и жизнь сама собою наладится и станет совершаться во взаимной любви на общее благо...

И чтобы это произошло побыстрее, писали они заявления хану Батыю, нарко­му Лаврентию Павловичу Берии и физику Андрею Дмитриевичу Сахарову.

А пока, в ожидании необходимых резолюций и санкций, рассуждали.

И более всего рассуждали о грядущих переменах.

О! Об этих переменах рельсовцы говорили и у пивных ларьков, и в очередях за маргарином, и на кухнях малогабаритных квартир, и в домах частного сектора во всех городских Федорчуковищах.

И была, была в этих неспешных разговорах, как и в пыльных, плохо заасфаль­тированных улочках, как и в бесчисленных оврагах, тонущих по весне в белой пене садов, своя прелесть и задушевность.

И так проходили годы, десятилетия.

Шумели над Рельсовском летние грозы .

Бурлили ручьи в Больших и Малых Федорчуковищах.

Вырастали дети, и уже сами рассуждали в очередях, как переменится жизнь, когда победят в Москве прогрессивные силы объединенного блока хана Батыя, наркома Берии и физика Сахарова, как переустроят они для взаимной любви и всеобщего блага отсталую русскую жизнь.

Пожилые рельсовцы поругивали молодежь за эти разговоры, но не очень стро­го, ибо, как мы видели, вольнодумство и свободомыслие исконно было присуще всем жителям этого великого города.

За этими разговорами не сразу и заметили жители, что уже началась перестрой­ка, не сразу поняли, что это такое.

Сутками напролет сидели они теперь возле телевизоров, наблюдая, как сража­ются голубоватые депутаты за счастливую рельсовскую жизнь.

— Ну, а вы что говорили? — спрашивали теперь в очередях. — Слышали, чего Галя говорит?

— При чем тут Галя? — возражали им. — Это Глеб говорит про перемены!

— Нет, это Галя сказала!

— Глеб!

— Галя!

— Уверяю вас, что все так и будет, как Галя сказала. Наступят перемены!

— Да вы, я не знаю, каким местом Галину Васильевну слушали! Это же Глеб говорил! Уже наступили! Наступили перемены! Слава Богу, теперь и в Москве об этом говорят! Теперь-то уже заживем!

— Великая это штука — гласность . — сказал тогда у пивного ларька видный рельсовский мыслитель Федор Любимов. — Сейчас у нас все из газет. Мысли, которые мы думаем, — из газет; чувства, которые чувствовать должны, — тоже оттуда. Даже баба у Женьки Иудкина нашего — из газеты вырезанная.

— Как это из газеты? — изумились слушатели.

— Ну, может, не из газеты. Может, из журнала. Я видел — в туалете у него висит, грудастая такая, задастая. Никакой одежды на ней нет, голодная, навер­ное, как наши бабы, а все равно улыбается.. Опять же закусывать не надо. Заню­хать газетой можно. Такая вонь от гласности, что любую сивуху перешибает.

Вот такие разговоры вели рельсовцы..

Вот так они на бабу поэта Евгения Иудкина, из журнала вырезанную, в туалет ходили смотреть..

Вот так они водку газетами занюхивали.

А события, которыми они водку занюхивали, косяком пошли .