Чтение онлайн

К началу февраля уличные выступления начали стихать. Перепуганные власти пошли на уступки. Бесплатный проезд для льготников был во многих городах восстановлен, компенсации увеличены. Хотя закон № 122 официально отменен не был, правительству пришлось по многим позициям публично дать задний ход. Чиновники стали оправдываться. Путин, привычно исчезнувший из поля зрения в разгар кризиса, вновь появился в Кремле. Вопреки ожиданиям он не решился отправить в отставку кого-то из особо провинившихся чиновников. Все ограничилось очередными призывами учитывать интересы населения.

Для граждан страны, привыкшей к тому, что власть никогда не уступает и никогда не извиняется, январский кризис оказался психологическим переломом. Несмотря на то, что полной победы достигнуто не было, уступки, сделанные начальством, воспринимались как проявление слабости и доказательство того, что с властью можно эффективно бороться. Политические потрясения, только что пережитые соседней Украиной, тоже не могли не повлиять на общественное мнение России. Независимо оттого, что к новой украинской власти в Рос-* сии относились со вполне обоснованной подозрительностью, сам факт того, что массовые уличные протесты повлияли на исход политической борьбы элит, не мог не произвести глубочайшего впечатления как на народ, так и на начальство. «По моим ощущениям, — писала читательница левой газеты “Прайда-info”, — наше общество высушено, накалено — может оказаться достаточно малой искорки, чтобы оно вспыхнуло, и, возможно, более основательно, чем это случилось у соседей» [398] .

Официальная думская оппозиция была застигнута этими событиями врасплох. Некоторые члены КПРФ выходили на митинги, но их никто не организовывал. Если партийные функционеры и пытались играть какую-то роль в происходящем, то сводилось это к попыткам уговорить людей разойтись, не перекрывать улицы и не вступать в конфронтацию с начальством. Призывы эти так же регулярно игнорировались. Кое-где на улицах и площадях появлялись красно-оранжевые флаги «Родины», но ни в подготовке акций протеста, ни в переговорах с властями эта группировка не участвовала. Лишь к началу февраля, когда все уже заканчивалось, лидеры КПРФ, оправившись от шока, призвали своих сторонников встать в «авангарде» движения протеста. Однако акции, проведенные по партийной инициативе, оказались исключительно маломощными, что особенно бросалось в глаза на фоне массовых беспорядков, прошедших всего за неделю-другую до того. Лидеры официальной оппозиции в очередной раз показали, что являются не альтернативой власти, а скорее удобным прикрытием для нее.

Январь 2005 г. выявил изменения, произошедшие в моральном климате российского общества. В начале 2000-х гг. известный левый журналист Анатолий Баранов сетовал на страницах «Правды-5», что, несмотря на невероятные лишения, «бедный человек в нашей стране не революционен». В крупных городах все более популярны становятся идеи левых, но большинство населения мечтает исправить свое положение «без коренной ломки, без риска» [399] . С точки зрения Баранова, эта ситуация трагична. А бывший диссидент Рой Медведев, напротив, радовался апатии масс, подчеркивая, что такое положение дел «не повод не для отчаяния, но основание для надежды» [400] .

Никто не спорит, что при прочих равных условиях мирные реформы (с точки зрения интересов рядового гражданина) предпочтительнее революционных потрясений и уж тем более — если эти преобразования могут сопровождаться насилием. Но, увы, история не делается на заказ. История, тем более история России, для комфорта мало приспособлена. Трагизм ситуации, отмеченный Барановым, состоял именно в том, что большинство людей продолжало рассчитывать на эволюционные перемены или умеренные реформы в ситуации, когда для всего этого не было абсолютно никаких шансов. Однако Баранов писал прежде всего о беднейших слоях населения. А они никогда не были главными носителями революционного импульса. После августа 1998 г. началась радикализация обманутых и обворованных средних слоев, технологической элиты, квалифицированных рабочих наиболее конкурентоспособных предприятий (главным образом — экспортного сектора).

События 2005 г. показали, что психологический климат если и не изменился окончательно, то определенно меняется. Среди радикальных левых январские протесты вызвали настоящую эйфорию. Красноярская газета Молодежного левого фронта писала про «начало новой революции» [401] . Руководитель информационного агентства «Товарищ» Дмитрий Галкин, заметил, что после катастрофы 1993 г. для российских левых было характерно подсознательное, а порой и сознательное неверие в собственные силы. Эта глубоко укоренившаяся привычка к бессилию в значительной мере предопределила их политическое поведение. Левые «постоянно ищут союзников, которые представляются им более сильными и влиятельными, и вступают с ними в соглашения, не слишком думая об условиях. Этой части левых кажется, что иного пути сохраниться в политическом процессе просто не существует. Другая часть левых давно плюнула на политический процесс и совершенно им не интересуется. У них есть более важное дело — самореализация, состоящая в выдвижении лозунгов, программ и постановке политических задач, никак не связанных ни с состоянием общественного сознания, ни с социальными условиями». Однако события января 1993 г. серьезно изменили ситуацию на левом фланге. «Неверие в собственный успех у левых постепенно проходит под воздействием социально-политического кризиса. Чем слабее становится власть, тем увереннее в своих силах делаются левые» [402] .

Следствием новой ситуации стали и организационно-политические перемены на левом фланге. С одной стороны, по мере того как слабели позиции КПРФ и усиливалось массовое движение, оппозиционные группы и активисты все меньше оглядывались на партийное руководство. Даже те, кто формально сохраняли членство в партии, начинали действовать самостоятельно. С другой стороны, новый импульс получил объединительный процесс.

Лояльная к власти газета «Версия» с тревогой писала, что «на левом фланге полным ходом идет перегруппировка сил, и большинство старых заслуженных оппозиционеров теряет контроль над левыми. На арену выходят новые молодые люди, о которых еще год-два назад никто не знал и которые самоорганизуются в новую формацию» [403] .

Несмотря на не слишком удачный опыт Молодежного левого фронта, необходимость организации, координирующей деятельность левых сил, становилась очевидна. В апреле 2005 г. в Москве прошел Российский социальный форум (РСФ), собравший более тысячи участников со всей страны. В отличие от аналогичных встреч в Западной Европе, российский форум был сильно политизирован. Он обсуждал не только формы сопротивления неолиберальному курсу властей, но и возможности политического объединения левых. Тем не менее многие участники жаловались на бюрократизацию мероприятия, на то, что не был достигнут «конкретный организационный результат» [404] . Следующий шаг не заставил себя долго ждать. 19 июня 2005 г. в Москве на конференции, собравшей представителей полутора десятков антикапиталистических групп, был провозглашен лозунг Левого фронта. В отличие от МЛФ новое объединение должно было основываться не только на коллективном, но и на индивидуальном членстве.

Весна 2005 г., впрочем, выявила не только возможности нового левого движения, но и его проблемы. Массовые выступления пошли на спад. Улицы снова оказались под контролем властей, которые извлекли уроки из произошедшего и принимали меры для того, чтобы более эффективно встретить следующую волну народного протеста. Широкое недовольство реформой жилищно-коммунального хозяйства и начавшейся реформой образования не привело к немедленному организованному сопротивлению.

Образовательный форум, проходивший в рамках РСФ, произвел удручающее впечатление на присутствовавших там студенческих активистов, которые, по их собственному выражению, готовы были впасть в «недетский пессимизм». А проходивший тогда же «Молодежный форум» продемонстрировал «одновременно и разрозненность и претенциозность» [405] .

Российская политика 2005 г. представляла собой суетливо-бессмысленное маневрирование многочисленных и разрозненных сил, образующих причудливые и случайные альянсы, заведомо обреченные на недолговечность. Единственное, что объединяло всех, это предчувствие политических перемен, которые по причине полного отсутствия фантазии, представлялись исключительно в виде российского аналога украинской «оранжевой революции». Коммунистическая партия то объединялась с либералами, кляня антидемократический режим, то призывала бороться против оранжевой чумы. А политики из «Родины» то сами примеряли «оранжевые» цвета, то демонстративно бегали советоваться в Кремль. Формирование Левого фронта подчинялось той же неустойчивой логике: одни и те же группы то громогласно объявляли о готовности самораспуститься во имя единства социалистических сил, то пускались во все тяжкие, пытаясь нажить собственный политический капитал. По существу, ни одна политическая организация, унаследованная от 1990-х гг., не была готова к новой общественной ситуации. И все же, общая тенденция медленно, но верно прокладывала себе дорогу: на левом фланге формировалась новая политическая сила.

Первоначальная январская эйфория сменилась трезвым пониманием реальных проблем и возможностей, которые встали перед левым движением. Нужно было организовываться по ходу борьбы, не имея ни готовых политических структур, ни даже устойчивой идеологии, преодолевая удручающее наследие 1990-х гг. и сталкиваясь с постоянным противодействием не только власти, но и официальной думской оппозиции.

А главное, левые должны были четко ответить на вопрос о собственной стратегии в ходе назревающего кризиса. Если в начале 2000-х гг. само слово «революция» применительно к России многим казалось бессмысленным, а марксистская лексика — всего лишь привычной данью сектантским традициям левых радикалов, то после событий на Украине и массовых волнений января 2005 г. это слово замелькало на страницах либеральных изданий, зазвучало в университетских аудиториях и в «закрытых» правительственных докладах. Однако открытым оставался главный вопрос — какая революция, в чьих интересах, и какова в ней роль левых?