Упреждение
Шрифт:
Холодное дуло АК-47 больно ткнулось мне в левое ухо, ломкий мальчишеский голос сказал:
– Сiди, москаль! Не тримайся!
3
Це були українські хлопці…
Извините, перешел на украинску мову.
Вот и выяснилось, куда подевалась украинская пацанва – ушли в леса партизанить. Два «парубка» и девчонка лет тринадцати-четырнадцати – ну, копия «неуловимых» из старого советского фильма Эдмона Кеосаяна, только цыгана с серьгой в ухе тут не хватало – вооруженным конвоем повели меня в глубь дубового леса. Пистолет, часы, рацию и айфон отняли, руки связали за спиной найденным в аптечке пластырем и, несмотря на раненую ногу, больно подгоняли, тыча «калашом» в спину.
Конечно, было нелепо и глупо в 56 лет попасть в плен к каким-то хорольским мальчишкам. Но опасности это не убавляло. Сотню лет назад наш замечательный писатель Аркадий Гайдар, автор «Тимура и его команды» и дед знаменитого ельцинского реформатора Егора Гайдара, в четырнадцать с половиной лет именно здесь, в этих местах на петлюровском фронте, командовал ротой красноармейцев и отличался патологической жестокостью. А теперь я оказался в руках юных петлюровцев. В 2014 году, когда мы отняли у них Крым и Донбасс, им было по три-четыре года, с тех пор они росли в обстановке перманентной войны с Россией. И как во время Второй мировой наши симоновы, эренбурги и сурковы внушали стране: «Убей немца!», так теперь украинские киселевы и соловьевы воспитывали свою детвору лозунгами «Убей москаля!».
– Швидче! – толкала меня в спину тощая дивчина.
– Но давайте хоть похороним парня…
– Iди! Швидче!
Но «швидче», то есть быстрей, я идти не мог из-за раны в голени, которая сильно пекла и даже жгла всю ногу.
Это их, однако, только веселило.
– Та це ничого, – говорили они, когда я показывал на раненую ногу. – Буде гангрена, не буде гангрена, мы тебе все одно повiсимо! Так шо швыдше пiшлы, швыдше!
По только им, аборигенам, приметной тропе мы часа через полтора добрались наконец уже до совершенно глухого урочища, где в землянках и ямах с дощатым покрытием размещался их довольно немалый – человек семьдесят – партизанский отряд имени, конечно, Семена Петлюры. Причем землянки, как я понимаю, сохранились тут еще со времен Второй мировой от партизанской дивизии Ковпака и были подвергнуты лишь небольшому ремонту, а ямы с дощато-земляным покрытием были вырыты недавно, в них юные петлюровцы прятались от вертолетов, снабженных прицелами «тепловижен».
Но командовал этими пацанами вовсе не местный Гайдар, а мой ровесник – бывший «афганец» и чернобыльский спасатель, коренастый увалень с бритой наголо головой и армейскими наколками на рельефных плечах, которому мои захватчики честно передали мои пистолет, часы, рацию и айфон.
– Ну, шо, братва? – сказал он своему отряду, когда они тесно, один к одному, уселись на крохотной поляне в центре этого урочища. – Поперше я маю вам сказати, шо це не абы якый чоловiк и офiцер, а дуже гарный российский пiсменник, я чiтав його книги и бачiв його фiльми. Так шо мы маем двi можливости. Мы можемо трематы його у ямi, щоб обміняти на якогось нашого полоненого, i мы можемо просто повiсити його, та й усе, не мушкувати. Шо скажете, те й буде!
То есть он предложил им либо держать меня в яме, чтобы обменять на украинского военнопленного, либо сразу повесить, и дело с концом. Полная демократия. И пока он говорил, рассматривая и крутя в руках подаренные мне Тимуром часы, я смотрел на этих тринадцати-пятнадцатилетних пацанов и девчонок и думал: «Господи, откуда в их глазах столько ненависти? И как случилось, что в сорокамиллионной Украине не осталось ребенка, выросшего без ненависти к нам, русским? Сорок миллионов врагов, которые и детям своим, и внукам будут завещать: “Убей москаля!” Не слишком ли это большая цена за Крым и Донбасс?»
И словно подтверждая мои мысли, эта подростковая демократия высказалась громко и единодушно:
– Повiсити! Москаляку на гиляку!
– Вот видишь, – повернулся ко мне их командир. – Я пытался тебя отмазать, ты сам слышал. Потому шо я ще помню Пахмутову и Высоцкого. Но они вже ничого не знают, кроме Бендеры и Петлюры. И даже если вы Киев возьмете…
– Повiсити його! – продолжали орать подростки и даже вскочили, радостно скандируя, стуча о землю прикладами автоматов и подпрыгивая в такт своей речевки: – Москаляку на гиляку! Москаляку на гиляку!
Я вспомнил, что именно так, «Москаляку на гиляку!», то есть «Москалей на виселицу!», весело скандировали тысячи подростков на Майдане еще в 2014 году.
– Хай так, – сказал им командир. – Чурпак, твiй взвод робiт шибэницу!
Рослый парень с оселедцем на бритой голове радостно поднял двух сидевших рядом с ним подростков, и они тут же, на краю поляны стали ладить мне виселицу – небольшой постамент из трех вынесенных из землянки табуреток и бельевой веревки, которую Чурпак ловко перебросил через высокую ветку молодого дуба. Один конец этой веревки он закрепил за нижний сук дуба, а второй умело завязал в петлю.
И тут же «неуловимые», то есть те самые двое парней и девчонка, которые захватили меня в плен, буквально за шиворот подняли меня с земли, подволокли к табуреткам, а Чурпак набросил мне петлю на шею.
«Знаете ли вы, что такое смертный страх? – спрашивал Федор Михайлович, описывая свое состояние, когда он стоял рядом с эшафотом, на котором его должны были повесить. – Кто не был близко у смерти, тому трудно понять это…»
Я цитирую Достоевского, потому что своих слов для описания своего жуткого, так называемого животного страха у меня просто нет.
«Что, если бы не умирать? Что, если бы воротить жизнь? Какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял… уж ничего бы даром не истратил!» – писал Федор Михайлович, но у меня и таких мыслей не было. Сознание просто оцепенело, страх заледенил желудок, и теперь я знаю, что «животный страх» – это не от слова «животные», а от слова «живот», как у Ф.М. страх не смертельный, а именно «смертный».
– Ставай на табурет! – приказал мне Чурпак.
Но я не шевелился, ноги как отнялись. Когда-то давным-давно, в той, прежней жизни, от которой теперь у меня оставались последние секунды, мы снимали какой-то эпизод на мясокомбинате. Для оживления кадра режиссер приказал поставить в цехе десяток овец. Конечно, никто не собирался этих овец резать, но овцы об этом не знали. И мы с изумлением увидели, как привезенные в этот цех животные, ощутив вокруг себя смертоносные стены цеха забоя скота, вдруг сами стали в кружок головами друг к другу – словно перед гибелью молились и прощались… «Молчание овец», парализованных страхом…
Парализованный ледяным страхом, я не мог и шага ступить к табурету.
Весь отряд, все семьдесят подростков и даже бритоголовый командир замерли, ожидая пикантного зрелища.
Чурпак стал веревкой подтягивать меня к табурету, это был могучий парубок, и петля на моей шее затянулась так, что дыхание пресеклось…
Неожиданный рев двигателя и хруст ломаемых над головами веток заставил нас взглянуть вверх. Это, срезая дубовые и сосновые кроны, совершенно немыслимым образом спускался с неба на землю старый Т-34. Но метрах в десяти над землей он завис в воздухе с дулом, направленным на поляну, и громкий, усиленный мегафоном голос приказал: