Чтение онлайн

Я вспомнил портрет Путина в кабинете Браузера и то, что у Браузера мать кореянка. Судя по тому, зачем нас, психов, привели сейчас в столовую, она наверняка из Северной Кореи.

Мы сели на свои места за дубовыми столами и повернулись лицами к экрану. На нем распахнулись высокие и расписанные золотом двери Георгиевского зала, и закадровый голос диктора торжественно объявил:

– Дамы и господа! Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин!

Все сидевшие в столовой тут же встали, полагая, наверное, что президент войдет сейчас прямо к нам. Но тут, слава богу, экран показал общий план Георгиевского зала – там девятьсот с лишним руководителей страны тоже встали и зааплодировали.

Президент вошел в Георгиевский зал, подошел к трибуне, стал на фоне двух огромных флагов России, жестом попросил сесть всех стоявших в зале.

Вместе с ними уселись и мы.

Президент кашлянул в кулак и сказал:

«Уважаемые члены Совета Федерации, депутаты Государственной думы, граждане России! Сегодняшнее послание будет соответствовать времени и условиям, в которых мы живем…»

Я посмотрел на доктора Браузера, но по его гладкому лицу было невозможно определить, понял ли он, насколько далеко зашел в своем рвении показать выступление президента в условиях, в которых мы тут живем. Скорей всего, нет…

«Но прежде всего хочу поблагодарить вас за поддержку…» – сказал президент собравшимся в Георгиевском зале.

Впрочем, всё обращение я тут цитировать не буду, скажу лишь, что мы слушали его с большим интересом и аплодировали вместе с членами Совета Федерации. А когда президент закончил и зазвучал Гимн России, мы встали одновременно с ними.

Тут открылись четыре окна раздачи пищи, и под строгим взглядом доктора Браузера и находившихся рядом с ним санитаров мы встали в четыре очереди к этим окнам. Потом, убедившись, что всё тут вошло в привычную колею, Браузер ушел. А я, получив на свой пластиковый поднос две пластиковые миски с чечевичным супом, котлетой и картофельным пюре плюс пластиковый стакан с грушевым компотом, занял свое место за вторым столом. Поскольку в столовой все бодрствуют, здесь можно негромко разговаривать с соседями. Владимир Ильич Ленин, сев напротив меня и старательно картавя, спросил у психа-«лимоновца», сидевшего слева от него:

– Ну, что вы, анаг’систы, скажете на это выступление?

– Мы не анархисты, – ответил «лимоновец». – Мы национал-большевики.

– Замечательно! – Ленин-Акопян подул на ложку с чечевичным супом. – Тем не менее говог’ите!

– В принципе мы одобряем его политику, – сказал вдруг «лимоновец». – Но есть один момент. Вы видели, кто сидел в Георгиевском зале?

– Кто?

– Одни старики! Я специально считал тех, кто моложе шестидесяти. Десять человек – Валуев, Железняк, Дворкович, Медведев, Набиуллина, Голикова и еще два-три. Всё! И с этими стариками он собирается поднимать страну?

Честно говоря, я тоже обратил на это внимание. И кстати, не только я. Был в выступлении президента момент, когда он, оторвавшись от текста своей речи, стал рассказывать об эксперименте с тремя разновозрастными командами, которым были даны задания одинаковой сложности. И вот, начав этот рассказ, президент посмотрел в зал и… запнулся. Мне показалось – увидел, кому он собирается рассказать о том, что лучше всех с этими сложными техническими заданиями справились четырнадцати-семнадцатилетние подростки! Но, сказав «а», нужно говорить «б», и президенту пришлось досказать про этот эксперимент при полном молчании Георгиевского зала, который на все предыдущие важные места в его речи реагировал аплодисментами, но когда речь пошла об эффективности молодежи (кому, как они поняли, пора уступать места в правительстве и в этом зале), все промолчали.

– А вы? – требовательно обратился Ленин-Акопян к соседу справа. – Вы что скажете?

Справа от него сидел художник-«яблочник», требовавший от американской компании «Apple» миллион айфонов для всех членов российской партии «Яблоко».

– А вы знаете программу Явлинского «Земля-дома-дороги»? – спросил «яблочник». – Если бы она была принята в две тысячи девятом году…

– Ха! – перебил его Владимир Ильич. – Если бы после моей смег’ти Сосо не свег’нул мою Новую экономическую политику!.. – И Ленин-Акопян посмотрел на меня: – Кстати, товаг’ищ писатель! Вы начали писать мою биог’афию?

– Конечно, Владимир Ильич…

– В каком вы пег’иоде?

– Прошел неудачное покушение вашего старшего брата на императора Александра и визит вашей матушки к императору с просьбой о помиловании.

– Но вы помните, что я тогда сказал: «Мы пойдем дг’угим путем!»

– Конечно, Владимир Ильич.

– А вы г’азвенчали эти мег’зкие слухи, что наша матушка, будучи в юности фг’ейлиной импег’атг’ицы, была любовницей импег’атог’а?

– Безусловно, Владимир Ильич.

– Спасибо. Это было опубликовано в «Известиях» двадцать лет назад, я потг’ебовал г’асстг’елять главного г’едактог’а, но его так и не г’асстг’еляли.

– Игорь Голембиовский. Он уже умер, Владимир Ильич. Кушайте.

Владимир Ильич посопел, успокаиваясь, и принялся за еду.

– И еще! – не унимался «лимоновец». – Почему он ничего не сказал о культуре и свободе слова? Неужели у нас уже нет ни того, ни другого?

Тут мой сосед справа, страдающий булемией, резко поднялся и, сдерживая рвоту, убежал в туалет. Еще один псих, сидевший от меня наискосок, украдкой достал из кармана пижамы пакет с куркумой и быстро насыпал в свой суп. Он почему-то был убежден, что куркума нейтрализует действие психотропных лекарств. Но к нему тут же подошел двухметроворостый санитар, за шкирку поднял со скамьи и, как котенка, унес в ординаторскую. А второй санитар отнес этот суп к помойному баку и вылил.

Издали, с другого стола, профессор N. украдкой из-под бровей бросил на меня тот же молниеносный взгляд, словно сверяя свою реакцию с моей, и тут же уставился в свою тарелку. А больше никаких происшествий за обедом не было. Каким образом тот несчастный получил с воли пакет с куркумой, я не знаю. Передачи от родственников разрешены раз в месяц, но, во-первых, их тщательно проверяют, а во-вторых, из-за уколов у нас нет никакого аппетита, и все деликатесы достаются медперсоналу.

По дороге из столовой меня, Ленина-Акопяна, «лимоновца» и «яблочника» вытащили из цепочки психов, идущих в палату, отвели в ординаторскую и всадили нам в задницы еще по уколу. Наверное, слышали наш более-менее связный разговор за столом. Приняв эту новую дозу не знаю чего, мы уже не разговаривали, а медленно добрели до своих коек и тут же уснули.

Теперь я проснулся среди ночи. Темно, конечно, не было, две желтые дежурные лампочки горели под потолком. Да и в окна светила полная зимняя луна. Про боль в ягодице можно не говорить, про ватную голову и свинцовый затылок тоже. Правда, на сей раз свинец был расплавленный, затылок горел. Что они мне вкололи? Я вспомнил «Полдень» Натальи Горбаневской, «И возвращается ветер» Владимира Буковского и «Казнимые сумасшествием» Марченко. Эти книги я читал, когда писал сценарий «Их было восемь» про демонстрацию восьми диссидентов против оккупации Чехословакии советскими войсками. Авторы этих книг сидели в советских психушках, им тоже кололи психотропные, но что именно, я не помнил и даже не смог вспомнить, как зовут Марченко. Если так будет продолжаться, я скоро забуду свое собственное имя.

Ужас!

Нет, я вру – никакого ужаса я не испытывал, а только тупое отчаяние такой полной безнадежности, что слезы покатились из глаз на подушку. По ночам многие психи плачут во сне. И вскрикивают, и ворочаются, и размахивают руками, словно в кошмарах сновидений дерутся с кем-то не на жизнь, а на смерть. Наверное, это реакция мозгового вещества на психотропные инъекции, и поэтому ночью санитары не обращают на это внимания и даже не будят бедолаг, которые сами не могут проснуться. Вот и я лежал и беззвучно плакал сам о себе. Потому что любая тюрьма – это курорт по сравнению с психушкой! Там у каждого зэка есть хоть какие-то права – требовать встречи с адвокатом, писать письма генеральному прокурору, ждать конца своего тюремного срока. В СИЗО мои сокамерники были уверены, что в мае выйдут на свободу по амнистии в честь семидесятилетия победы над Германией. Но у психов нет ни прав, ни амнистий, мы тут бессрочные рабы доктора Браузера. Алена, Алена, почему ты не прилетаешь и не забираешь меня отсюда? Ведь я зову тебя каждую ночь, каждую ночь! Ты же писала, что любишь меня, что по первому моему зову ты «тут как тут». Так где же ты? Неужели ты не слышишь моего немого крика? Неужели вокруг тебя действительно «море секса, рук и губ – только расслабься»? И ты расслабилась? Но я помню твои письма и особенно это: