Упрямый Галилей
Шрифт:
Указанная история рассматривается мною на основе изучения широкого круга источников и с учетом недавних находок в римских архивах.
ВВЕДЕНИЕ, ИЛИ О БОЖЕСТВЕННОМ ВСЕМОГУЩЕСТВЕ
От близкого друга и биографа папы Урбана VIII Агостино Ореджи 570 известно, что как-то, не позднее 1623 года (точную дату история не сохранила), между Маффео Барберини, будущим верховным понтификом, а тогда еще кардиналом, и Галилео Галилеем, математиком и первым философом великого герцога тосканского, произошел такой разговор:
570
Агостино Ореджи был единомышленником и рупором Барберини. В 1629 – 1632 годах фра Агостино опубликовал три трактата, в которых затронул вопрос о соотношении натурфилософских утверждений и Священного Писания: [Oregio A.] De Deo uno tractatus primus; [Oregio A.] Aristotelis vera de rationalis animae immortalitate sententia; [Oregio A.] De opere sex dierum tractatus quartus. В последнем из перечисленных трактатов (который представлял собой комментарий на Шестоднев) Ореджи неоднократно настаивал на примате истин Откровения над мнениями ученых, которые часто выдают за истину высказывания, противоречащие священному тексту («Quae tamen nobis per Scripturas revelata non sunt, Mathematicorum magis observationes requirunt, quam Theologorum contemplationem, quorum diligentiae, ac studio relinquenda videntur, dummodo ea, quae per Scripturas nobis revelata sunt, tanquam certa, verissimave supponentes, nihil asserant, quod illis adversetur. Nulla enim tam diligens potest esse observatio, quae quod Deus dixit, qui suum est esse [Ex 3.14, Sap 13.1], et intelligere, vel corrigere, vel redarguere possit» (P. 15 – 16)). То, что мнения Ореджи практически полностью разделялись Урбаном VIII, ни для кого не было секретом. Ореджи был теологом Святейшего, еще когда тот ходил в кардиналах. Став папой и возглавив (так сказать, по должности) Il Sacro Tribunale del Sant’Uffizio (то есть инквизицию), Урбан VIII в январе 1624 года назначил Ореджи консультантом этой Конгрегации, а в 1633 году сделал его кардиналом. Папа высоко ценил своего теолога и называл его «suum semper Bellarminum» (Nomenclator literarius theologiae catholicae theologos… T. 3. Col. 652).
[Барберини] высказал все, о чем размышлял в одиночестве, а в конце беседы спросил: способен ли Бог расположить орбиты планет, звезд и всех видимых небесных тел иным образом, изменив при этом все расстояния, координаты и направления движений светил? <…> Если Бог способен это сделать (в чем Барберини, конечно, не сомневался, его вопросы были сугубо риторическими. – И.Д.), то можно ли тогда полагать пределы божественной силе и мудрости? Услышав такие слова, сей ученейший муж [Галилей] погрузился в глубокое молчание (Quibus auditis, quievit vir ille doctissimus) 571 .
571
[Oregio A.] De Deo uno tractatus primus… P. 195 (перевод цит. по: Фантоли А. Галилей… С. 237). Эта история рассказана Ореджи в контексте его рассуждений относительно мнения философов, будто Всевышний не может знать событий будущего. По мнению Доменико Берти, описанный диалог состоялся в 1616 году (см.: Berti D. Copernico e le vicende del sistema Copernicano in Italia nella seconda meta del secolo XVI e nella prima del XVII… P. 137 – 138), что, однако, маловероятно.
По мнению Барберини, нельзя настаивать на истиности какой-либо теории, если не доказано, что все прочие мыслимые теории противоречивы, поскольку божественное всемогущество ограничено только требованием непротиворечивости (non repugnantia terminorum) 572 . Однако данное условие истинности теории является необходимым, но не достаточным: даже если такая единственно непротиворечивая теория и будет создана, всегда возможно в ее опровержение сослаться на potentia Dei absoluta, то есть на то, что Бог в своем бесконечном могуществе и бесконечной мудрости может продуцировать данное обстояние дел (скажем, согласующуюся с текстом Ветхого Завета геоцентрическую космологию) многими способами, включая и те, о которых натурфилософы и математики не имеют никакого представления и даже которые не в состоянии вообразить. Иными словами, Урбан, стоя на позициях «теологического скептицизма», требовал от Галилея признания:
572
Тезис о божественном всемогуществе (potentia Dei absoluta et ordinata) стал предметом теологической полемики уже во времена патристики. Для позднеантичной традиции характерно представление о Боге как об универсальном начале, неизменном и самодостаточном. Сторонникам этой традиции (Цельсу, Порфирию, Галену и др.) было совершенно чуждо представление о божестве, пренебрегшем заботой о сохранении вселенского порядка, чтобы вмешаться в дела маленького народа, жившего на периферии греко-римской цивилизации. Столь же чуждой и странной представлялась греческой мысли (кроме, пожалуй, стоиков) идея божественного всемогущества, отстаивавшаяся в иудео-христианской теологии. «Их Богу, – писал Гален об иудейской вере, – достаточно было просто пожелать неким образом устроить мир, и мир тут же устраивался в надлежащем порядке, ибо он (то есть Моисей. – И.Д.) полагал, будто для Бога все возможно, даже если бы он пожелал сотворить быка или лошадь из праха. Мы не придерживаемся такого мнения. Мы говорим, что некоторые явления невозможны по природе вещей и Бог даже не пытается их осуществить; Бог выбирает из всех возможностей возникновения и становления [вещей] наилучшие <…>. Таким образом, мы утверждаем, что Бог есть причина как выбора наилучшего из возможного, так и причина отбора вещей» (цит. по: Walzer R.R. Galen on Jews and Christians… P. 26 – 27). Если Бог неизменен, вопрошали оппоненты иудео-христианского богословия, то каким образом он может нарушать им же установленный ход вещей? И если Он всемогущ, то может ли он изменить прошлое, сделать истинное ложным или уничтожить сам себя? На это раннехристианские авторы отвечали, как правило, в том духе, что Бог не желает действовать вопреки природе вещей (contra naturam), Бог благ и делает лишь то, что отвечает Eго природе («Бог же, создатель и устроитель всей природы, ничего не делает против природы (Deus autem, creator et conditor omnium naturarum, nihil contra naturam facit)», – писал Августин (Augustine. Contra Faustum Manichaeum. Liber 26. Col. 480)). Ориген, рассматривая тезис о божественном всемогуществе, разграничивал понятия agere per potentiuam и agere per iustitiam (Origenes. Commentarii in evangelium Matthaei, 95 // Migne J.P. PG. T. 13. Col. 1716). Последнее означало, что Бог все делает «по мере», избегая бесконечностей. Позднее, в XI столетии, Ансельм Кентерберийский в полемике с Петром Дамиани отверг представление о безграничном божественном могуществе: «Но как же [Он] суть всемогущий, если не может всего? – Вернее, если не может вводить в заблуждение, не может лгать, не может истинное делать ложным. А если б мог Он совершить такое, то не было бы это скорее бессилием, нежели могуществом (Sed omnipotens quomodo es, si omnia non potes? – вопрошал Ансельм. – Aut si non potest corrumpi neс mentiri nec facere verum esse falsum, ut quod factum est non esse factum…? An haec posse non est potentia, sed impotentia?)» (S. Anselmi Cantuariensis Archiepiscopi. Opera omnia… Vol. 1. P. 105 – 106). Бог, способный cоздать противоречие, может уничтожить сам себя вместе со своим всемогуществом. Но Бог, о котором можно мыслить как о несуществующей сущности, не может быть ens necessarium. Поэтому божественная воля должна быть ограничена как минимум запретом на противоречие. Что же касается установленного Богом порядка во Bселенной, то «не надлежит Творцу допускать в Царстве своем какого-либо беспорядка» (Anselmi Cantuariensis Archiepiscopi. Opera omnia. Vol. 2. P. 80, 123), ибо сие означало бы, что Господь одновременно желает и не желает такого порядка. Святой Фома Аквинский также понимал под potentia Dei absoluta возможность Бога делать все, что не нарушает запрета на логическое противоречие, ибо предмет, который противоречит сам себе, не есть вещь (res), причем «непротиворечивость» (non repugnantia terminorum) фигурировала в тексте Фомы как формально-логическая характеристика, не требовавшая дальнейших экспликаций. Когда ставится вопрос, может или не может Бог сделать нечто, то сами глаголы «мочь» и «делать» относятся, по Аквинату, лишь к тому, что «делаемо factibile)», к вещам, а не к состояниям (см. подробнее: Funkenstein A. Theology and the Scientific Imagination… P. 124 – 145). Тезис «Бог может сделать все, что не ведет к противоречию» начиная со второй половины XIII столетия разделялся большинством средневековых мыслителей, хотя каждый из них понимал его по-своему. Но все соглашались с тем, что Создатель в любой момент способен нарушить communis cursus naturae.
– необходимости учета наряду с естественной причинностью также «причинности» иного рода, а именно учета действия некой сверхъестественной (божественной) «каузальности», причем речь фактически шла не просто о нарушении Богом «обычного хода природы», но о детерминации естественного хода вещей сверхъестественными факторами 573 ;
– не просто ограниченности человеческого понимания природной реальности, но и принципиальной непознаваемости истинных причин природных явлений.
573
Если рассуждать отвлеченно – логически, то позиция папы сводилась к следующему: сколько бы наблюдаемых данных ни свидетельствовало в пользу некоторой теории, всегда можно представить некий мир, в котором все эти наблюдения будут истинными, но теория – ложной (Finnocchiaro M. Galileo and the Art of Reasoning… P. 9 – 11; Morpurgo-Tagliabue G. I processi di Galileo e l’epistemologia… P. 104). Галилей, в принципе, понимал это затруднение, но ученого смущало обращение папы именно к сверхъестественному миру (см. с. 752 – 753).
Другими словами, даже если существует единственная непротиворечивая теория, «спасающая» явления, то есть описывающая их так, как мы их наблюдаем, – ситуация практически нереальная, – то ее истинность все равно остается в принципе недоказуемой в силу догмата о божественном всемогуществе, который фактически лишал любую теорию ее когнитивной значимости. Человеку не дано построить истинную «систему мира». Поэтому если натурфилософское утверждение противоречит библейскому тексту и это противоречие оказывается неразрешимым для человеческого разума, то в этом случае, по мнению Ореджи (и Урбана VIII), следует опереться на иной довод – предпочтительной следует признать теорию, наилучшим образом согласующуюся с текстом Священного Писания и с теологической традицией 574 , ибо Библия является единственным источником достоверного знания. И если есть две или большее число теорий, «спасающих явления» и при этом логически непротиворечивых, то следует придерживаться той из них, которая имеет наибольшее теологическое оправдание, то есть согласуется с буквальным пониманием библейского текста и/или единодушным мнением Отцов Церкви, поскольку Бог своим всемогуществом может реализовать наблюдаемые явления бесчисленным множеством способов, в том числе и недоступных человеческому разумению. Схематически познавательная позиция Ореджи – Урбана может быть представлена следующим образом:
574
«Более того, следует склоняться к тому, что более совершенным образом может быть совершено Богом, а не к тому, что мы способны понять; и можно воскликнуть: как непостижимы установления твои, Господи, и неисследимы пути Твои (Рим. 11:33. – И.Д.) (sed libere fatendum est, plura, ac perfectiori modo posse a Deo fieri, quam quae a nobis cognoscatur; et exclamandum potius: Quam incomprehensibilia sunt iudicia tua, Deus, et investigabiles viae tuae». – ([Oregio A.] De Deo uno tractatus… P. 184).
Галилей исходил из иной познавательной предпосылки: способы «спасения явлений», недоступные человеческому разуму, следует, по его мнению, элиминировать из натуральной философии, то есть они не должны приниматься во внимание в натурфилософских рассуждениях, потому что Бог наделил человека способностью познавать тварный мир (пусть даже в ограниченных пределах). В этом смысле галилеева наука не может претендовать на познание истинных божественных замыслов и путей их реализации, ее цель скромнее – дать, как бы мы сегодня сказали, модель явления, наделенную «внешним оправданием» и «внутренним совершенством» (если воспользоваться терминологией Эйнштейна). Это означало, что любая теория, в том числе и теория Птолемея, будучи системой утверждений ex suppositione, лишалась трансцендентной поддержки и потому могла соперничать с другими теориями (например, с теорией Коперника) только в границах натурфилософии. Иными словами, Галилей фактически элиминировал из сферы натурфилософии саму возможность теологической критики процесса познания. Но поскольку в условиях неразделенности философского и теологического дискурсов натурфилософская теория должна иметь теологическое оправдание, он предлагал, воспользовавшись известной гетерогенностью теологического дискурса, сопоставлять научную теорию с определенной богословской позицией (скажем, оправдывать коперниканскую космологию, опираясь на аллегорические или метафорические толкования священного текста). Иными словами, Галилей предлагал выбирать из наличного экзегетического многообразия те толкования Священного Писания, которые наилучшим образом отвечают данной теории 575 (или просто толкуя библейский текст в рамках здравого смысла), а не приспосабливать выбор теории к тридентским (или к каким-либо иным) экзегетическим предпочтениям, что схематически может быть представлено так:
575
О чем он с наибольшей ясностью заявил в письмах Кастелли и великой герцогине Кристине Лотарингской (см. подробнее: Дмитриев И.С. Увещание Галилея… С. 135 – 142; 296 – 306).
Разногласия между Урбаном и Галилеем прекрасно выразил Б. Брехт в своей известной пьесе «Leben des Galilei» («Жизнь Галилея»; 1938):
Барберини. …А не кажется ли вам, друг мой Галилей, что вы, астрономы, просто хотите сделать свою науку более удобной? …Вы мыслите кругами или эллипсами, мыслите в понятиях равномерных скоростей и простых движений, которые под силу вашим мозгам. А что, если бы Господь повелел своим небесным телам двигаться так? (Описывает пальцем в воздухе сложную кривую с переменной скоростью.) Что было бы тогда со всеми вашими вычислениями?
Галилей. Ваше преосвященство, если бы Господь так сконструировал мир (повторяет движение Барберини), то он сконструировал бы и наши мозги тоже так (повторяет то же движение), чтобы именно эти пути познавались как простейшие 576 .
576
Брехт Б. Жизнь Галилея… С. 689 – 780; С. 735.
Исторический Галилей на риторический вопрос Урбана: «Не может ли Бог в силу своего бесконечного могущества и мудрости сообщить воде наблюдаемые нами ее переменные перемещения иным путем, не приводя в движение моря и океаны?» 577 – отвечал не менее остроумно, о чем свидетельствует следующий фрагмент из «Dialogo»:
Симпличио. <…> Что касается многочисленных мнений о причинах прилива и отлива, то, поскольку я знаю, что каждое явление имеет только одну первичную, истинную причину, я прекрасно понимаю и убежден, что, самое большее, только одно из них может быть истинным, а все остальное – басни. Весьма возможно, что истинное объяснение не находится среди тех, которые были до сих пор приведены; я даже думаю, что это так и есть, ибо странным было бы, если бы истина не обладала достаточным светом, который выделил бы ее среди мрака стольких заблуждений. Скажу, однако, с полной откровенностью, допускаемой между нами, что вводить движение Земли и делать его причиной прилива и отлива кажется мне объяснением не менее фантастическим, чем множество других мною слышанных, и если мне не будут предоставлены основания, более согласные с природой вещей, я без колебания буду думать, что это явление сверхъестественное и потому чудесное и непостижимое для ума человеческого, как и многое другое, непосредственно зависящее от всемогущей десницы Божией.
Сальвиати. Вы рассуждаете весьма осторожно и в согласии с учением Аристотеля, который, как вы знаете, в начале своих “Механических проблем” 578 относит к чудесам все вещи, причины которых сокрыты; но не думаю, чтобы истинная причина прилива и отлива относилась к области непостижимого. Думать так у нас нет иного повода, кроме того, что, как вы видите, среди тех причин, которые до сих пор приводились как истинные, нет ни одной, которая, к каким бы натяжкам ни прибегать, могла бы производить подобные действия. Ни лунным, ни солнечным светом, ни умеренной теплотой, ни различием глубины нельзя искусственно заставить воду, заключенную в неподвижном сосуде, набегать и отбегать, в одном месте подниматься или опускаться, в другом нет. Но, приводя сосуд в движение, совершенно просто и без всяких ухищрений, я могу в точности воспроизвести все те явления, которые наблюдаются в морских водах. Так зачем же вам отказываться от этой причины и прибегать к чуду?
Симпличио. Я собираюсь прибегнуть к чуду, если вы не отклоните меня от этого указанием каких-либо естественных причин, кроме движения морских водоемов, так как я знаю, что водоемы эти не движутся, поскольку весь шар земной по природе неподвижен.
Сальвиати. Но не думаете ли вы, что земной шар сверхъестественным образом, то есть благодаря всемогуществу Божию, мог бы быть приведен в движение?
Симпличио. Кто может в этом сомневаться?
Сальвиати. В таком случае, синьор Симпличио, если для объяснения приливов и отливов нам необходимо ввести чудо, заставим чудесным образом двигаться Землю, от движения которой естественным образом произойдет движение морей; и это явление будет настолько более простым и, скажем, естественным по отношению к чудесам, насколько сообщить шару вращение (чему мы видим столько примеров) легче, нежели заставить огромную массу воды передвигаться вперед и назад то быстрее, то медленнее, подниматься и опускаться, где больше, где меньше, а где и оставаться на одном уровне, причем все эти различия происходят в одном и том же содержащем ее водоеме; не говорю уже о том, что у вас множество различных чудес, а здесь – одно-единственное. Прибавьте к этому, что чудесное движение воды делает необходимым другое чудо – сохранение Земли неподвижной под ударами воды, стремящейся заставить ее податься то в ту, то в другую сторону, если она не будет удерживаться чудесным образом.
Сагредо. Прошу вас, синьор Симпличио, повременим немного выносить решение, осуждающее новое мнение, которое хочет нам изложить синьор Сальвиати, и не будем бросать его в одну кучу со старым хламом. Что касается чуда, то не будем равным образом прибегать к нему, пока не выслушаем рассуждений, остающихся в пределах естественного; хотя, пожалуй, выскажу свое мнение: мне представляются чудесными все творения Природы и Бога.
Сальвиати. И я думаю то же самое; и признание того, что естественной причиной прилива и отлива является движение Земли, не устраняет того, что такое действие представляется чудесным 579 .
577
Ольшки Л. История научной литературы на новых языках… С. 262.
578
847a10 – 847a28. «Механические проблемы» – трактат по механике, долгое время приписывавшийся Аристотелю (Aristotle. The complete works of Aristotle… Vol. 2). По мнению некоторых исследователей, его автором был Архит Тарентский (см.: Winter Th.N. The Mechanical Problems in the Corpus of Aristotle; Krafft F. Die Anf"ange einer theoretischen Mechanik; Лабузнов А.В. Трактат «Механические проблемы» псевдо-Аристотеля и античная механика). Однако вопрос об авторстве Аристотеля все еще остается открытым (см., например: Renn J., Damerow P., McLaughlin P. Aristotle, Archimedes, Euclid, and the Origin of Mechanics).
579
Галилей Г. Диалог… С. 514 – 515.
Нетрудно заметить, что Симпличио и Сальвиати говорили о принципиально разных вещах: первый настаивал на всемогуществе и всеведении Создателя и, соответственно, на беспомощности человеческого разума и непостижимости для него замыслов Творца и его modus operandi; второй – на, так сказать, принципе экономии мышления или, по крайней мере, принципе экономии чудес. Первая позиция делала совершенно бесперспективной саму идею научного исследования природы, сводя научную деятельность к интеллектуальным играм с более или менее остроумными гипотезами и математическими ухищрениями, вторая при всех ее эстетических прелестях не отвечала Аристотелевым критериям доказывающей науки, и – что более важно в контексте моей темы – Галилей трансформирует традиционное мышление не в интерьере теологии (то есть не переосмысливая идею Бога как всеобщего начала), но вне его, на нейтральной по отношению к теологии почве, «внутри самого предмета, который должен пониматься как неиное» 580 . Более того, Галилей, живший по принципу «смиряйся, но дерзай», был убежден, что Бог именно в силу своего всемогущества наделил слабый человеческий разум чудесной способностью познавать истинную структуру мира. (Или, как выразился один современный философ, человек «дерзает стать по энергиям тем, кем Бог является по субстанции».) Поэтому подлинного (содержательного) диалога между этими позициями быть не могло, и потому между ними не могло быть никакого компромисса, а только затейливые теолого-политические игры ученого со Священной канцелярией, структурно сходные со всякими иными играми, которые интеллектуалам в разное время и в разных странах приходилось вести с представителями разнообразных канцелярий и «служб».
580
Библер В.С., Ахутин А.В. О логическом схематизме… С. 13.
Вместе с тем Галилей допускал, что «мир есть тело, обладающее всеми измерениями и потому в высшей степени совершенное» и «как таковой он (мир) необходимо должен быть и в высшей степени упорядоченным, то есть в отношениях его частей должен господствовать наивысший и наисовершеннейший порядок» 581 . Этот платонический тезис (против которого не возражает и перипатетик Симпличио) Галилей, наряду с рассмотренным выше положением (Бог наделил человека способностью познавать тварный мир), использует в качестве утверждения, ограничивающего применимость принципа potentia Dei absoluta. К примеру, рассматривая характер движения планет, Галилей приводит следующее рассуждение: «после того, как [в процессе Сотворения мира] достигнуто наилучшее распределение и размещение [тел], невозможно, чтобы в телах оставалась естественная склонность к прямолинейному движению, в результате которого теперь получилось бы только отклонение от надлежащего и естественного места, то есть внесение беспорядка» 582 . И далее он конкретизирует сказанное: «представим себе, что Бог создал некое тело, например, планету Юпитер, которой решил сообщить такую скорость, какую она потом сохраняла бы постоянно и единообразно (а почему бы и нет, ведь Господь всемогущ, а потому способен создать что угодно. – И.Д.). Тогда мы можем вместе с Платоном сказать, что сперва Юпитеру можно было бы придать движение прямолинейное и ускоренное, а затем, когда Юпитер достигнет намеченной (намеченной, надо понимать, Богом. – И.Д.) степени скорости, превратить его прямолинейное движение в движение круговое, скорости которого тогда естественно подобает быть единообразной» 583 . В ответ на приведенные слова Сальвиати Сагредо не без удивления замечает, что природа могла бы действовать и попроще, а именно: «сообщить Юпитеру тотчас же по его сотворении круговое движение с соответственной скоростью» 584 . На что следует важная реплика Сальвиати: «я не сказал и не смею сказать, что для Природы и для Бога было бы невозможно сообщить ту скорость, о которой вы говорите, непосредственно; я только утверждаю, что Природа de facto так не поступает, такой способ действия вышел бы за пределы естественного хода вещей и потому был бы чудом» 585 .
581
Галилей Г. Диалог… С. 115.
582
Там же. С. 116.
583
Там же. С. 117.
584
Там же. С. 118. Здесь следовало бы затронуть вопрос о том, как Галилей представлял себе «разделение труда» между Богом и Природой. Однако тосканский ученый не касался этой проблемы впрямую; судя же по контексту, можно предположить, что он рассматривал (не в силу некой занятой им отрефлексированной позиции, а по инерции словоупотребления) выражения типа «Бог создал (наметил, изменил и т.д.)» и «Природа создала (наделила, изменила и т.д.)» как синонимы.
585
Галилей Г. Диалог… С. 118.
Таким образом, получается, что Бог не только создал планеты, но и в процессе Творения трансформировал их начальное равномерно ускоренное движение (направленное, если воспользоваться гелиоцентрической терминологией, к центру Солнца) в равномерное круговое движение (вокруг некоторого центра вращения). Или, другими словами, чтобы объяснить, каким образом свободное падение планеты на Солнце (или какое-либо другое тело, в данном случае это не важно) преобразуется в круговое движение планеты вокруг Солнца (или другого тела), Галилей обращается к непосредственному божественному вмешательству, замечая, однако, что такое объяснение лишено какой-либо метафизической необходимости, поскольку оно вытекает из наблюдения обычного хода природы, то есть того, что имеет место de facto, хотя, конечно, Творец мог бы создать мир и иначе.