Чтение онлайн

– А ну-ка повтори, - побледнел Валерка Ветер.

– Вы что думаете, - встрял Фимка Таракан, - вы думаете, что Приозерский может нас поссорить? Забудьте о нем. Все закончилось, у него больше нет над нами власти.

– Оказывается, есть, - сказал я, потому что вспомнил причину ссоры и снова посмотрел на Генку Щелкунчика. Всеми забытый, он, кажется, не слышал нас. Согнувшись так, что нос уткнулся в коленки, Генка Щелкунчик плакал. Я зажмурился и разжал кулаки.

XV

Дальше стало еще хуже. Медленно подступило 19 ноября. С каждым днем во мне все сильнее прорастал побег, посаженный Павлом Приозерским. Я помнил, что я предатель. И я бессознательно искал случая предать. Памяти становилось тесно. Именно 19 ноября она заявила о себе.

– Встречаемся в четыре, - сказал Ромка Рукавица.

– А раньше вы никак не можете?
– спросил Генка Щелкунчик. Он был все в том же свитере цвета Люськиного ухода, в одном и том же свитере с того самого дня.

– Никак, - поморщился Валерка Ветер, - у нас шестым уроком алгебра. Не уйти. А потом еще домой надо забежать.

– А зачем нам вообще ехать?
– спросил я.
– Неужели Ваське Коту поможет то, что мы каждый год ездим к нему на кладбище?

– Ты что?
– удивился Фимка Таракан.

– Я ничего, - ответил я.
– А только прошло много времени, и мы уже взрослые люди. Если кому-то из нас захочется навестить Ваську Кота, то он сядет в электричку и поедет на кладбище один. Один посидит и поговорит с ним. А наше паломничество стало меня просто раздражать. Я замолчал. Внутри, в гортани, возникло некое чувство удовлетворения, приятное щекотание, которое оставили сказанные слова. Не то, чтобы я делал все это специально, но мне очень нужно было предать. Кого бы то ни было, и даже самого Ваську Кота.

– Ты, может быть, не помнишь, - начал Валерка Ветер, - ты, наверное, просто забыл, что всех нас познакомил Васька Кот. Ты, видимо, забыл, что мы шесть лет учились в разных классах и даже не смотрели друг на друга. Ты, наверное, не подумал о том, что мы бы до сих пор проходили друг мимо друга в коридорах школы, если бы не Васька Кот. И теперь ты хочешь бросить его одного, да, ты хочешь, чтобы он лежал там один среди покойников, и чтобы мы о нем потихоньку забыли!

– Кому надо, тот не забудет, - сказал я.
– Но превращать походы на кладбище в ритуал тоже не годится.

– Ну ты, ты хотя бы не начинай!
– крикнул Ромка Рукавица. Он всегда понимал быстрее всех.

– Что не начинай?
– я изобразил удивление.

– Мне тоже хочется играть в это дальше, - сказал Ромка Рукавица, - мне только одного и надо - опять разыграть эту историю, только и слышу, что голос Приозерского, но нам нужно найти другое занятие, в конце концов это всего лишь фильм, и мы были только актерами.

Я понимал, конечно же, я все понимал, но что же я мог поделать? Мне было плохо, потому что школа и все остальное, что было здесь, не выдерживало никакого сравнения с владениями Павла Приозерского; разве я виноват, что настоящее хуже выдуманного? И тем более я не виновен в том, что раньше нас таких было пятеро, а становилось только трое, потому что Фимка Таракан и Валерка Ветер понемногу стали переходить в настоящее, оно начинало их интересовать, вот что я хочу сказать; они уходили, а мы втроем оставались здесь. И больше всего я волновался из-за того, что я был наиболее защищен в цветастой стране моих снов, а Генка Щелкунчик и Ромка Рукавица словно подверглись шокотерапии, они доверились терапевту Приозерскому, и я боялся за них, потому что стал сильнее их, но был от них дальше. И Люська первой пошла навстречу новой иллюзии, что ни говори, а она оказалась еще впечатлительнее нас и сейчас, наверное, все глубже увязала в том, что создал для нее всемогущий Павел Приозерский. Во мне назревал бунт. Я решил сопротивляться. Первым моим движением против течения было, разумеется, согласие и примирение с моими друзьями. Мы вместе поехали навестить Того, Кто Умер. Но чувство внутренней тесноты не прошло и даже не спряталось; нет, я знал, чтo когда-то вырвется наружу это слово: предатель.

Потом наступило затишье. Генка Щелкунчик спрятался от наших взглядов с помощью козырька забавной клетчатой кепки, Ромка Рукавица сделал вид, что чрезвычайно увлекся рефератом по истории, я стал рано ложиться спать, Валерка Ветер поссорился с отцом, и тот посадил его под домашний арест, а Фимка Таракан понравился одной девчонке. Смешно, но он сразу сделался главным лицом в нашей компании. Особенно привлекало нас то, что сам Фимка Таракан относился к ее чувствам совершенно индифферентно. Знакомство произошло в воскресенье, когда Фимка Таракан делил с матерью визит вежливости к приятельнице. Дочка этой самой приятельницы начала объявляться очень часто. То она приносила журналы для мамы Фимки Таракана, то учебники для него самого, и каждый раз вплетала в волосы разные ленточки. Это-то и счел решающим фактором наш понятливый Ромка Рукавица. Я же думал об одном: как бы не относился Фимка Таракан к этой девчонке, его отношение лежало за пределами наших вторых и третьих жизней; иными словами, они оба, он и она, находились здесь, в реальности. Вот что было для меня решающим, а никакие не ленточки. Придя к такому выводу, я первым начал уговаривать Фимку Таракана обратить на нее внимание. Не то, чтобы меня это сильно интересовало, но, видимо, я хотел окончательно вытолкнуть Фимку Таракана из мира наших фантазий, а точнее, я стремился поскорее предать этот мир. Ведь предатели не могут ограничиться чем лопало, им нужно предать самое дорогое. Такова их сущность, уж я-то побыл в этой шкуре достаточно, я знаю.

Вообще-то, я завидовал Фимке Таракану. Павел Приозерский не заставил его почувствовать себя нищим. Фимка Таракан выдержал испытание фильмом. Осмыслив все это, я усилил натиск, и через пару недель Фимка Таракан пригласил свою поклонницу в кино. Каждый из нас всерьез переживал за него, а мне больше всего хотелось побежать к кинотеатру и караулить его у входа, но я как никто другой знал, что Фимка Таракан уже не такой маленький, как раньше.

XVI

Родители Ромки Рукавицы куда-то уехали на выходные, и мы ждали Фимку Таракана, удобно расположившись в мягких креслах. Никто из нас не стремился к комфорту, но кресла были подходящим предлогом, чтобы не сидеть на полу. Фимка Таракан не возвращался, хотя сеанс закончился уже час назад.

– Может быть, порвалась пленка?
– спросил Генка Щелкунчик своим обычным тусклым голосом.

– Дурак, они остались на второй сеанс, - усмехнулся Ромка Рукавица.

– Или они долго прощаются, - предположил Валерка Ветер. Я кинул на него выразительный взгляд. Все мы знали, что Генка Щелкунчик часами простаивал в Люськином подъезде, не в силах расстаться с ней. К счастью, взрыва воспоминаний не последовало, но я со всей ясностью понял, что очень многое будет теперь напоминать нам о Люське. Оказывается, она много значила для нас всех, вот что было открытием. Не знаю, куда бы завели меня мысли, если бы не раздался звонок. Ромка Рукавица впустил покрасневшего и серьезного Фимку Таракана, смотревшегося в галстуке очень даже солидно, несмотря на его несолидный рост.

– Чего так долго?
– спросил Ромка Рукавица.

– Как чего?
– так же солидно ответил Финка Таракан.
– Я ее домой проводил. Ну, и капризные эти девчонки...

Я скривил улыбку. Вправду сказать, никому из нас и в голову не пришло, что Фимка Таракан мог провожать девчонку домой.

– Ну как?
– поинтересовался я.

Фимка Таракан не успел ответить. Генка Щелкунчик, бледный и остроносый, стащил с себя свитер Люськиного ухода и бросил его в нашу сторону, предназначая, видимо, Фимке Таракану.

– На, забери! Пусть она будет с тобой! Я никогда больше ее не увижу, понимаете, никогда, вы будете водить в кино своих Люсек, а я больше никогда не увижу ее! Вы все бросите меня, как она, и моя жизнь понесется вхолостую, будь проклят Приозерский, ведь он не придумал, как мне быть дальше, я навсегда останусь здесь, в том месте, где она меня бросила, будь это хоть какой угодно век! Я же знаю, вы женитесь на своих Люськах, она мне говорила, что мы поженимся, вот и с вами это случится, целых четыре Люськи на нашу компанию, а я все время буду один, а потом еще Новый год, боже мой, Приозерский покажет фильм, и я снова увижу, как Люська уходит, весь мир увидит, все люди, и это останется еще на много лет - один только момент обо мне, только момент, когда Люська уходит. Пусть, мне все равно, но зачем Приозерский все это сделал, ведь он же знал, что у меня нет ничего дороже Люськи!

Генка Щелкунчик долго и страшно плакал, и было понятно, что это только начало, что он не успокоится, а наоборот, взорвется снова. Фимка Таракан так и стоял у порога, прижимая к себе свитер, а Ромка Рукавица пошел в кабинет отца и вскоре вернулся с лицом пепельного цвета, а в руке у него был пистолет. Я уже говорил, отец у Ромки Рукавицы - генерал. В тот момент я подумал, что мы снова в павильоне у Приозерского - настолько знаком, сто раз отрепетирован был жест Ромки Рукавицы, протягивающего пистолет Генке Щелкунчику.