Уроки лишнего и нужного
Шрифт:
Сухого сена в будку, теплое что-нибудь на крыльцо…
Вернулся с матрасиком – его не видно.
И в огороде нет.
За огородом.
У колодца.
В саду.
В деревне о собачонке не знают, не видели.
В самом деле – а был ли песик?
Лизнул колбасу.
Головой повертел: случается еда – нет желающих покуситься?
Спешно заглатывать?
Лучше не быстро.
Вспомнить запах.
Дух волнующий, не припомнить…
Теперь в снежные и зеленые дни, в холод и зной случалась тянущая боль в брюхе – пока не найдется что проглотить.
Прежде, за высоким забором, такой не знал.
Хотя в щели конуры дуло, но под сеном всегда можно спрятать нос, а из брюха грело.
И тогда снилось – чисто оставляет миску и довольно облизывается…
Миниатюры Побегать не пускала цепь.
Лаял на всех, кого не знает.
Но удирать-то не собирался…
Случайно скользнул через голову ошейник.
Ворота были настежь – трактор тарахтел по двору.
Побегаю и вернусь, думал.
Летел на край улицы, и дальше.
Густой травой нырял и выныривал.
Купался волей.
Вдруг уперся на бегу.
Поднял морду к близкому перелеску.
И сорвался туда спущенной стрелой, на голоса собратьев – там двигалась свадьба.
Невеста, скромная сученка, испуганно озирала женихов.
Те, что пришли раньше, свесив мокрые языки, тяжело трусили, изрядно отстав.
Но и усталость не могла лишить надежды на обещанное, казалось, именно ему, угощение в конце пути.
Пес забыл службу, конуру.
Миску не вспомнил.
И покатил со свадьбой невесть куда.
Давным-давно было.
Но живо припомнилось.
Доел колбасу и задремал.
Светло-коричневый карликовый пинчер, с острыми ушками – маленький Конек-Горбунок…
Вьется у ног хозяйки – высокой, тонкой девицы – словно бабочка, только что не липнет к элегантным брюкам.
Ее волосы тоже светло-коричневы и ноги – от шеи, у хозяйки, у собачки…
Не надо быть Ньютоном, догадаться, как притягивают мальчишек яблоки чужого сада – и нарядить туда Мухтара.
Пес придворно-вольный, на свободных харчах у деревенских калиток, работать ради хлеба насущного отвык.
И хозяйский сад сторожит спустя рукава.
Понуро волочит цепь. Лениво, может и через губу, полаивает на пацанов, идущих мимо.
От бессмысленности такой жизни часто поскуливает-подвывает: лапы и нос скучают по норам сусликов, шкура вспоминает теплые лужи песчаной дороги…
В ночи фосфоресцирующие стрелы собачьих глаз летят к окнам освещенного дома хозяйки.
Кладет морду на лапы – терпеливо ждать, отпустят на волю когда.
На поводке, собранном из мятых платков – уголки торчат листиками ритуального дерева – семенит беспородная собачонка.
В метро хозяйка уложила ее в колени – «отдохни, собач» – и та устало не шевелилась.
Летняя шляпка с причудливыми кренделями на тулье.
В светлом пакете мешанина пищи, такой несут к мусоропроводу.
На женское пальто – мужское…
Жилет еще, поверх.
И неотрывно смотрит куда-то далеко, но осмысленно и серьезно.
Пассажиры, входя, опускаются рядом.
Оглядевшись, пересаживаются.
Не острый дух бомжей возле – запах гари и пепелища.
Конечная станция – «…просьба освободить вагоны».
– Пойдем, собач.
Дама и собачка перешли к поезду в обратную сторону.
Другое наше завтра
– Мама, а когда машина эта моя вырастет – она будет автобусом?
– Собака пришелец.
– Как пришелец?
– Ну, она сама к нам пришла.
– А горлышко-то у тебя красное, – доктор говорит.
– Как яблочко?
– Сейчас пописаю и пойдем к дедушке?
– Пойдем.
– И будем там жить?
– Да.
– И бабушка нас не найдет?
– Негр. Он из Африки. Он учится в нашей школе.
А потом будет учиться в институте.
– А в Африке школ нет? И института?
– Там очень жарко, в Африке.
– Ну и что, что жарко?
– Ну как же, очень-очень жарко и негры ходят там совсем голые.
– Совсем-совсем?
– Совсем, только в трусиках, а голых в институт не принимают…
– Орел всех сажает на спину, орлят, их друзей и товарищей, летает с ними, всем показывает землю и город. А потом вдруг опустился и сел в автомобиль.
Почему, я спросила. Крылья у меня устали, говорит…
– Для резиновой черепашки я сделала домик из детской книжки.
– А папа где?
– Он ушел.
– Куда ушел?
– Куда его выгнали.
– А куда его выгнали?
– К тете.
– Лева, а деньги тебе нужны?
– Нет.
– Почему?
– Не надо баловать.
– Кто сказал, что деньги балуют?
– Папа.
– У папы тоже денег нет?
– У него есть.
– А кто его балует?
Лева задумался:
– Его на работе балуют.
– Ты тоже работал нынче летом?
– Да, археологом.
– Кем?
– Ну, на кухне…
– Трудно было?
– Да не очень.
– Ты один был поваром?
– Да, я был один. Другие менялись.
– Довольны были, как ты готовил?
– Да, все жали мне руку и говорили спасибо, Лев Николаевич.
– А ты готовил завтрак, обед и ужин?
– Да, обед и ужин, а завтрак нет.
– Почему?
– Я просыпал на завтрак…
– Лева, а тайну тяжело хранить?
– Тяжело. А когда расскажешь кому-нибудь – легче.
– А какие девочки тебе нравятся? Беленькие или черненькие? Может, та, с длинной косой?
– Я про косу не помню. А какой у нее был рюкзак?