Уроки любви
Шрифт:
— Ваше, ваше все, не сумлевайтесь, Анастасия Васильевна, — кашляя, крикнул из-за шкафа одевающийся гость. — Батюшка ваш перед кончиной завещал мне не оставить его семейство в бедствиях — передать подарочек из их личного тайника. Да не скоро у меня получилось — всю Сибирь по этапам прошел… А теперь — нате вот, извольте… Его превосходительство за эти камушки жизни решился. Вот я волю покойного и сподобился выполнить. — Он смущенно посмотрел на недоверчиво притихшую Анастасию. — А чайку у вас не найдется, барыня? Больно иззяб, двое суток шут знает каким кандибобером к вам пробирался.
«Графиня» Стаси Барковская стала одной из самых знаменитых модниц Парижа, имеющих и солидное положение, и легкомысленный шарм. Реставрированный первосортными мастерами особняк, автомобиль с личным шофером, самые блестящие поклонники, изысканное общество, объединившее в начале нового тысячелетия тех. кто ранее был разделен границей благопристойности — «свет» и «полусвет» — все было в ее распоряжении.
Миниатюрная, изящная шатенка — насмешливая, дерзкая, манящая, спешила получить от жизни как можно больше, ввязываясь в отчаянные приключения. Кавалеры самых высоких достоинств искали близости с экстравагантной Стаси, многие были готовы предложить ей руку и сердце. Но любовные увлечения Стаси отличались экзотичностью. Было известно про ее бурный роман с чемпионом японского единоборства, про страстное увлечение наследником датского престола и многочисленные похождения в мире богемы.
Во время гастролей русского балета Стаси потеряла голову — на сцене блистал наперсник ее детских игр, Алик Орловский, тайком целовавшийся с двенадцатилетней Настенькой в тенистых аллеях тульского имения, и танцевавший в паре с ней на новогоднем детском балу бородатого гнома. Настенька, одетая феей Сирени, с живыми цветами в каштановых, навитых трубочками локонах, была очаровательна. Они получили главный приз, хотя Альберт Орловский, как строго наставляла Настю мать, «не относился к людям нашего круга». Париж Стаси покинула вместе с труппой русского балета.
Степан получал от нее красивые цветные открытки с видами разных столиц мира и короткими предписаниями насчет ведения хозяйства. В самом начале 1913 года хозяйка распорядилась подготовить дом к ее возвращению. А в марте явилась незнакомка с сумрачными глазами и письмом, извещавшим о тяжелой болезни Стаси.
…Услышав звонок, Степан поспешил к новой хозяйке, отказываясь верить, что прощальное письмо Насти и есть последняя правда.
Девушка сидела на кровати, кутаясь в мягкий фланелевый халат. Без шляпки, с небрежно сколотыми на затылке волосами цвета темного шоколада, она казалась совсем юной. Усталость и глубокая печаль омрачали ее лицо.
— Садись, Степан. Ты должен знать: она умерла на следующий день после того, как написала письмо, сжимая в холодеющей руке мои пальцы.
— Господи… Господи, прими ее душу грешную. — Отвернувшись к окну, старик заплакал.
— Я знаю. что ты любил ее, Степан. Нам удавалось поговорить, когда Анастасия приходила в себя… Ее никто не навещал, опасаясь заразы. Я одна могла ухаживать за ней безболезненно. — Она встряхнула головой, отгоняя мрачные воспоминания, и протянула старику руку. — Мне кажется, мы будем добрыми друзьями.
Он робко поцеловал ее, отметив загрубевшую кожу и коротко остриженные, без признаков особого ухода, ногти.
— Как будет угодно, мадемуазель… Если позволите, вопрос: почему вы не бросили… Анастасию Васильевну, когда все было так опасно, так страшно?
— Она была обречена, Степан, заболев этой странной болезнью за границей. Она умерла тяжело, каждый день ощущая, как разлагается ее тело, гибнет красота. — Гостья задумалась. — Она и в самом деле была хороша. Я видела портреты, висящие в этом доме. Мне ведь так и не довелось увидеть настоящего лица Анастасии Васильевны — без отеков и вздувшихся водянок… таких лиловых, сочащихся сукровицей пузырей… — Женщина с тяжелым вздохом опустила траурные ресницы. — Мне-то самой ничего не страшно — ни чумы, ни пули, ни пламени. Говорят, заговорена я, от рождения под чьей-то могучей защитой состою… Да к тому же у меня и знаки есть. Приглядись-ка получше.
Она спустила с плеч мягкий халат, и Степан, приблизив подслеповатые глаза, разглядел на матовой персиковой коже несколько темных, с гречишное зерно, родинок.
Глава 2
Рожала Анюта Климова на нарах в пересыльной одесской тюрьме. Не ждала еще срока, а подоспели схватки в самую полночь. Надзирательница только замком лязгнула и орать запретила, — «Неча блажить, придурошная. В лазарет тебе рано. А будешь горло драть — пошлю сортир драить».
Бабка-цыганка, ходившая из жалости за беременной женщиной, приняла новорожденную и тяжело вздохнула — не нравилась ей вся
???
Пасмурным мартовским утром у комфортабельного особняка в тихом квартале Парижа остановилась наемная коляска. Пожилой, но расторопный дворецкий помог выйти молодой даме и подал знак горничной перенести в дом небольшой саквояж. Дама произнесла короткое приветствие и огляделась.
В каменных вазонах у солидного подъезда розовели кустики маргариток. Крупные почки сиреневых кустов, растущих вдоль ограды, унизывали хрустальные капли, то ли с праздничной, то ли с печальной торжественностью. Побегдамой была, очень немецкую речь употреблять любила. Да что слова-то… Не было слов… Поклялся мой разлюбезный на образа. что повенчаемся и увезет он меня в свою неметчину.
Через неделю снялись они с якоря — и поминай, как звали. бабы в нашей прачечной смеялись, — «ох, говорили, нехристь, и только над образом твоим посмеялся, и никогда здесь больше не объявится». Ан нет. Гляжу, — стоит у мола ихний «Кайзер Вильгельм». Кинулась я жениха встречать, а он от меня прочь, словно чумную увидел — живот-то уже платьишко вовсю раздул… Ну что тут… Выследила я Эриха своего в темном переулочке и ножичком, что у сапожника взяла, прямо в сердце вдарила… Только не судьба мне убивицей стать. Ожил… А меня и дите будущее проклял…
— Плохое дело, матушка, вредительное. — Мотала Галина седой головой, обмотанной грязными цветными платками. — Вот ты раскрасавицей, видать, была, да не сумела силой своей воспользоваться. Потому что больше сердцем, чем умом жила. Тебя-то на волю скоро пустят, да с дитем этим много лиха хлебнешь. Ведь ребеночек-то у тебя меченый, для непростой доли предназначенный. Видишь, родинка под ключицей левой, словно зернышко? Годкам к шестнадцати ее всю, как маком, осыпет. Это сильный знак, редкий. Вот только поперек добра или зла — толком не знаю, как жизнь обернется. Запиши ты ее, матушка, Анастасией Ивановной, а как подрастет — в монастырь правь или к нашим, цыганам, пристрой. Только не тирань ее и воле ее ни в чем не перечь — не твоего ума дело… Живи, как живется, да слова мои помни…
Так и вышло — часто вспоминала Анна Тихоновна цыганские предсказания.
Жизнь у нее получилась нелегкая. Настеньке два года стукнуло, когда оказались они — двадцатидвухлетняя женщина с серым лицом арестантки и связанным в узелок жалким скарбом, и цепляющаяся за ее юбку кроха на воле. Пошли вниз по улице, дивясь на проносящиеся мимо экипажи, сытых барынек и бородатых лоточников в расчудесным товаром.
Обратно в прачечную Анюту не взяли, да и в других местах, увидав тюремное свидетельство, от работы отказывали. Пробовала она попрошайничать, у церкви за Христа ради с дитятей сидела и стала уже о дурном подумывать, как бы девочку к богатому дому подкинуть, а на себя руки наложить, да нашелся человек — немолодой бобыль, пьющий, строгий, по шорному делу большой мастер. Поселил Анну Тихоновну с дитем в каморке у себя над мастерской, чтоб при хозяйстве была и по дому всякую работу справляла.