Чтение онлайн

— Я не перевираю…

— Там нет слов: «…выбрось все эти книги о Барби». Можешь поверить мне на слово. Кроме того, Женевре все равно придется с тобой познакомиться, когда мы в Вашингтоне будем ходить после работы ужинать…

Я не сразу понимаю, о чем он говорит.

— Я не живу в Вашингтоне.

— Это формальности, — смущенно говорит Лео. — В округе Колумбия тоже есть булочные.

— Это просто… неправильно, Лео.

— Ты передумала? — Он замирает. — Я твердо решил. На сто сорок процентов. Я точно знаю. Я только-только нашел тебя, Сейдж. И не хочу потерять. Всегда неплохо знать, чего ты хочешь, и стремиться к этому. Однажды через много лет мы будем читать пресс-релиз о Райнере Хартманне и рассказывать нашим детям, что мама с папой влюбились друг в друга благодаря военному преступнику. — Он смотрит мне в глаза. — Никак не можешь сделать решительный шаг?

— Я не говорила о переезде. Хотя вопрос все еще открыт…

— Знаешь, скажу так: если здесь найдется работа в Министерстве юстиции, перееду я…

— Я говорю о Джозефе, — перебиваю я. — Все это как-то… неправильно.

Лео берет меня за руку, выводит из ванной и усаживает на край кровати.

— Тебе тяжелее, чем мне, потому что ты знала его другим человеком — до того, как выяснила, что это Райнер Хартманн. Но разве ты не этого хотела, нет?

Я закрываю глаза.

— Уже не помню.

— Тогда позволь мне напомнить. Если Райнера Хартманна депортируют или даже экстрадируют, об этом расскажут в новостях. Громко. Все об этом узнают — и не только в этой стране, но и далеко за ее пределами. Мне хочется думать, что, может быть, в следующий раз, когда кто-то соберется совершить что-то ужасное — например, солдат, которому будет отдан приказ совершить преступление против человечества, — вспомнит эту статью в газете о нацисте, которого арестовали, хотя он девяностопятилетний старик. Возможно, в ту секунду он поймет: если выполнить приказ, правительство Соединенных Штатов или любой другой страны будет преследовать его до конца жизни, куда бы он ни убежал, как бы хорошо ни спрятался. И, может, он задумается: «Мне придется всю жизнь оглядываться, как этому Райнеру Хартманну». Поэтому вместо того, чтобы выполнять приказ, он решительно ответит: «Нет!»

— Разве не имеет значения то, что Джозеф жалеет, что не остановился?

Лео смотрит на меня.

— Важно только то, что он совершил, — отвечает он.

Когда я приезжаю, то застаю Мэри в гроте. Я вся липкая от пота: воздух настолько влажный, что, кажется, конденсируется на коже. Такое впечатление, что вместо гемоглобина в крови у меня кофеин, — такая я нервная.

Мне нужно многое успеть до приезда Лео.

— Слава Богу, ты здесь! — восклицаю я, взобравшись наверх.

— Из уст атеистки эти слова дорогого стоят, — отвечает Мэри. Увидев ее при таком освещении, любой художник сошел бы с ума: пальцы в перчатках пурпурного, розового и цвета электрик — как шалфей, который она вырывает. — Я пыталась до тебя дозвониться, узнать, как себя чувствуешь и вообще, но ты не отвечаешь на сообщения.

— Знаю, я все получила. Просто была очень занята…

— С тем парнем?

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь я.

— Милая, любой, кто присутствовал на похоронах, а потом на поминках, и у кого есть хотя бы две извилины, заметил бы это. У меня только один вопрос. — Она поднимает голову. — Он женат?

— Нет.

— Тогда он мне уже нравится! — Она снимает садовые перчатки и вешает их на край ведра, в которое собирает сорняки. — И что это за срочность?

— Мне нужно задать вопрос священнику, — объясняю я, — а ты к ним ближе всех.

— Не знаю, то ли это должно мне льстить, то ли стоит поискать себе нового парикмахера.

— Речь идет об исповеди…

— Это таинство, — отвечает Мэри. — Даже если бы я и могла накладывать епитимью, ты все равно не католичка. Нельзя исповедаться и смыть с себя все грехи.

— Речь не обо мне. Меня попросили о прощении. Но грех очень, очень большой.

— Смертный грех?

Я киваю.

— Не спрашиваю о самом таинстве, как оно происходит для человека, который исповедуется. Я хочу знать, как поступает священник: выслушивает ужасы, от которых его воротит, а потом просто прощает?

Мэри садится рядом со мной на деревянную скамью. Солнце уже опустилось так низко, что все на вершине холма окрасилось багрянцем и золотом. Я гляжу на эту красоту, и холод в животе чуть отступает. Конечно, в мире существует зло, но его уравновешивают вот такие мгновения.

— Знаешь, Сейдж, Иисус не учил нас всех прощать. Он говорил: подставь левую щеку, если ударили по правой, но только если ударили тебя одного. Даже в молитве ко Всевышнему четко сказано: «И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим». Нашим, а не чужим. Иисус учит прощать то зло, которое совершили по отношению лично к тебе, а не то, которое совершено по отношению к другим. Но большинство христиан неверно толкуют эти слова: считают, что быть настоящими христианами — значит прощать все грехи и всех грешников.

— А если зло, совершенное по отношению к другому, косвенно затронуло и тебя? Или близкого тебе человека?

Мэри складывает руки на груди.

— Я рассказывала тебе, что ушла из монастыря, но никогда не говорила, почему туда пришла, — говорит она. — Моя мама сама воспитывала троих детей, отец нас бросил. Я была самая старшая, тринадцати лет. Я так сильно негодовала, что иногда просыпалась среди ночи с металлическим привкусом злобы во рту. Мы не могли позволить себе покупать бакалею. Телефона у нас не было, и света тоже не было. Мебель за проценты по кредиту забрал банк, а братья мои носили штаны, из которых давно выросли, потому что мы не могли купить новую школьную форму. А мой отец отдыхал с новой подружкой во Франции. Поэтому однажды я пошла к своему священнику и спросила, что мне сделать, чтобы унять злость. Я ожидала, что он ответит: «Найди работу. Выплесни свои чувства на бумагу». Но вместо этого он велел мне простить отца. Я уставилась на него, как на безумца. «Я не могу, — призналась я. — От моего прощения его предательство станет не таким ужасным».

Я не свожу взгляда с лица Мэри, пока она говорит.

— Священник ответил: «Он поступил неправильно. Он не заслуживает твоей любви. Но заслуживает твоего прощения, потому что иначе злоба будет расти у тебя в сердце, как сорняк, пока не задушит. Единственный человек, который страдает, пока копишь всю эту ненависть, — ты сама». Мне было всего тринадцать, я еще мало что смыслила в жизни, но поняла одно: если в религии столько мудрости, я хочу стать ее частью. — Мэри поворачивается ко мне лицом. — Не знаю, что тебе сделал тот человек, и не уверена, что хочу это знать. Но ты прощаешь не ради другого, ты делаешь это ради себя. Есть хорошая поговорка: «Ты не такая важная птица, чтобы постоянно думать о тебе». А еще говорят: «Не стоит жить прошлым. Я достойна жить будущим».

Я думаю о бабушке, чье молчание достигло именно этой цели.

Хорошо это или плохо, но Джозеф Вебер — часть моей жизни, истории моей семьи. Неужели единственный способ вычеркнуть его — сделать то, о чем он просит; казнить его за то, что он сделал?

— Мои советы помогли? — спрашивает Мэри.

— На удивление, да.

Она хлопает меня по плечу.

— Идем со мной, я знаю местечко, где можно выпить чашечку вкусного кофе.

— Я, наверное, задержусь тут ненадолго, полюбуюсь закатом.

Она смотрит на небо.

— Не вижу препятствий.

Я смотрю Мэри вслед, когда она спускается по ступеням, пока ее силуэт не исчезает из виду. Уже стемнело, очертания рук кажутся смазанными, как будто мир приоткрывает мне тайну.

Я снимаю с краю ведра похожие на увядшие лилии перчатки Мэри. Свешиваюсь через ограждение сада Моне и срезаю несколько стеблей аконита. На фоне бледных перчаток Мэри сине-черные лепестки напоминают стигматы — еще одни рубцы, появление которых невозможно объяснить, как ни старайся.